Руперт медленно загасил папиросу.

– Миклош Радноти спит и видит то же самое. Знаете, откуда я его выцарапал?

– Догадываюсь.

– Из могилы. За пять секунд до расстрела.
– Руперт помолчал.
– А он рвется обратно. Зачем? На верную гибель?

– А нельзя...
– Иван глотнул, - вернуть его домой, когда война уже кончится?

– Нет.
– Руперт покачал головой.
– Мы не можем ничего менять в вашей истории. Единственное, что в моих силах, это доставить гибнущего человека сюда, на "Надежду". Или...
– Он помолчал.
– ...Не вмешиваться ни во что.

Иван расстегнул пуговицу на воротнике гимнастерки.

– Ты поможешь ему, Руперт?
– он и сам не заметил, как перешел на ты.

– А как бы вы поступили на моем месте?
– Их взгляды встретились, и Иван вдруг ощутил острую гложущую боль под левой лопаткой. На миг перехватило дыхание.

– Думаете, легко возвращать человека на верную гибель? продолжал Руперт.
– Такого, как Радноти?

Боль достигла апогея. От нее темнело в глазах и кружилась голова. Руперт продолжал бубнить.

– ...Шел в колонне таких же обреченных, как и он сам, шатался от голода и слабости и шепотом повторял стихи. Чтобы не забыть. Попытайся он их записать, его бы пристрелили на месте.

– Чьи стихи?
– хрипло спросил Иван.

– Свои. "Подневольное шествие". Он записал их уже здесь, в экспрессе.

Руперт закрыл глаза.

– Я пытаюсь понять их и не могу. Я стараюсь забыть их и тоже не могу...
– Он помолчал. Произнес глухо, чуть нараспев: "Безумен, кто, упав, встает и вновь шагает..." Просто и ясно. И вдруг: "Товарищ, обругай. Вели мне встать! Я встану!"

Руперт совсем по-человечески скрипнул зубами.

– Зачем вставать, если впереди все равно гибель? Испытание на выносливость? Кому оно нужно? А теперь, когда все уже позади, стремиться обратно в ад, мученья, ужас?

– Вам этого, действительно, не понять, Руперт.
– Иван опять перешел на вы.
– Разве мы с Миклошем похожи на самоистязателей?

– Нисколько, - Руперт мотнул головой и раскрыл глаза. Ни вы, ни Джордано.

– Как, и он?... Скажите, Руперт, это в самом деле великий Ноланец?

– А вы до сих пор не поняли?

– Как вам сказать...
– Боль утихла, и он интуитивно старался уйти подальше от разговора о Миклоше.
– Уж очень он...Спокоен, что ли. Ничему не удивляется, все принимает как должное.

– Тут вы, пожалуй, правы, - согласился Руперт.
– Он и там, на площади Цветов в Риме не удивился, когда я выдал ему дурацкое "хотите спастись?" Представляете? На костре, когда кругом пламя бушует! Но это мне еще понятно.

– Что вам понятно?

Вместо ответа Руперт слегка наклонил голову и плотно сжал зубы. "Чего это он?" - удивился Иван. Но тут в каюте зазвучал голос. Не Руперта. Голос принадлежал итальянцу:

– Подобно тому, как в этом равном по величине миру пространстве, которое платоники называют материей, существует этот мир, то и другой мир может быть в другом пространстве и в бесчисленных других пространствах, равных этому и находящихся по ту сторону его.

– Хотите сказать, он знал о вашем существовании?
– не выдержал Зарудный, Руперт кивнул.

– Он философ, не говоря уже о том, что гораздо старше вас и мудрее.

Иван достал из пачки очередную папиросу.

– Он тоже хочет вернуться?

– Да.

– Зная, что его ждет?

– Да.

Руперт встал, подошел к двери.

– Теперь вы знаете все, Иван. Подумайте. У вас есть выбор.

– Хорошо.
– Он тоже встал с кресла.
– Я подумаю. Но сколько бы я ни думал, это все равно ничего не изменит. Я должен вернуться. Понимаете? Должен.

Несколько секунд Руперт пристально смотрел ему в глаза. Чуть заметно кивнул.

– Ждите.

И медленно прикрыл за собой дверь.

Ночь он провел почти без сна. Ворочался с боку на бок, курил. Пытался читать. С недоумением обнаружил загнутые страницы: такой привычки за ним не водилось. Пробежал глазами отчеркнутые карандашом строчки. "Бык на лугу - это здоровый парень. Бык на арене - неврастеник".

"Не иначе как Руперт постарался, - решил Иван.
– Больше некому. Любопытно". Открыл следующую загнутую страницу.

Здесь был отчеркнут целый абзац. "Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе". Иван задумался, глядя поверх книги, потом хмыкнул и стал читать дальше. "Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки".