"Ну вот и славно, - облегченно вздохнул Иван.
– Вот и прекрасно". Он уже не вникал в то, о чем они говорят. Он слышал их голоса, видел оживленные лица: то серьезные, то смеющиеся, и уже одно это успокаивало его и радовало.

– Коперник ставил Солнце в центре мироздания, - продолжал Миклош. Иван для него перестал существовать.
– Вы это отрицаете. Но тогда где, по-вашему, центр Вселенной?

– Нигде.
– Ноланец достал четки, положил на стол рядом со своим прибором.
– У Вселенной нет и не может быть центра. Она едина и бесконечна. И наше Солнце всего лишь одна из необозримого множества звезд.

Официант принес завтрак, но спорщики этого даже не заметили. Иван ковырялся ложкой в каше, беззвучно мурлыча "Катюшу".

– ...Смерть?
– Бруно прикусил нижнюю губу, упрямо качнул головой.
– Ее нет. Никакая вещь не уничтожается и не теряет бытия, но лишь случайную, внешнюю, материальную форму. Человек, увлеченный величием своего дела, не чувствует ужаса смерти. Он способен все обращать в благо. Даже плен использовать, как плод большой свободы. Даже поражение превращать в победу.

"Ай да Ноланец!
– восхитился Иван.
– Такого ничем не согнешь".

В зале стало многолюднее. Зажглись люстры. Негромко заструилась скрипичная мелодия. Гурман-ассириец сосредоточенно обгладывал бараний бок. Ивану вдруг вспомнились стихи, которые читал Курбатов. Как давно это было! Тысячу лет назад. Стихи о Ноланце. Иван отодвинул в сторону тарелку с овсянкой. Зажмурился, вспоминая.

"...И маленький тревожный человек..."

– Ослы от схоластики и теологии утверждают, будто моя философия унижает человека, - чуть хрипловатый голос Ноланца дрожал от негодования.
– Жалкие глупцы! Я раскрыл людям величие Вселенной, безбрежные миры космоса! Возвысил человека.

"...С блестящим взглядом, ярким и холодным..."

– Освободил его дух и разум из темниц богословских догм!

"...Идет в огонь..."

– Уже ради одного этого стоило жить и бороться!

– Вы правы, синьор Джордано, - мягко произнес Миклош.

– Мне твердят: "Смирись, жалкий раб! Отрекись, раскайся, моли о помиловании!" Отречься от истины? Никогда! Этого они от меня не дождутся!

На некоторое время за столом воцарилось молчание. Иван открыл глаза и удивленно заморгал: Миклош улыбался! Улыбка, даже такая, как у Миклоша, - болезненно-грустная и робкая все равно воспринималась как кощунство после всего, что только что говорил Джордано.

– Чему вы улыбаетесь?
– по-русски, чтобы не понял итальянец, негромко спросил Иван.

– Разве?
– Радноти низко опустил голову и зябко передернул плечами.

– Что с вами?
– всполошился Джордано.
– Сердце?

– Так, пустяки.
– Миклош выпрямился.
– Мы тут не оченьто октровенничаем между собой, синьор Джордано. И вы, конечно, обратили на это внимание. По-моему, пора внести ясность. Как вы считаете, Иштван?

– То know who is who, - кивнул Иван, - just time *.

– Мы с Иштваном попали сюда из двадцатого века.

Итальянец сложил губы трубочкой, чуть слышно присвистнул.

– Впрочем, я примерно так и предполагал.

– Но дело даже не в этом.

– The fact is... ** - начал Иван.

– Помолчи, - попросил венгр.
– Дело в том... Ну вы уже поняли, при каких обстоятельствах попадают на экспресс "Надежда"?

– С порога вечности, - улыбнулся Джордано.

– Вот именно.
– Трудно было сказать, чего больше в ответной улыбке Миклоша - юмора или тоски.
– Я поэт, синьор Джордано. И, наверное, лучше скажу стихами.

... И подозренья осторожный взор

меня казнит; он правильно заметил:

поэт, я годен только на костер

за то, что правды я свидетель,

за то, что знаю: зелен стебелек,

бел снег и красен мак,

и кровь красна струится,

и буду я убит за то, что не жесток,

и потому, что сам я не убийца.

Радноти вздохнул и, протянув руку через стол, опустил ладонь на запястье Джордано.

– Вы философ и лучше разбираетесь в этих делах. Но факт остается фактом: через триста с лишним лет после вас ситуация повторилась: костры, виселицы, пытки... Разве что палачи одеты в мундиры, да инквизиция называется по-другому.

– Как?
– хрипло спросил Джордано.

– Фашизм.

– Фашизм...
– повторил итальянец.
– Какое мерзкое слово. Есть в нем что-то змеиное.

"Знал бы ты, где родилась эта змеиная мерзость!" - подумал Иван и вдруг ощутил, как из темных глубин подсознания вздымается неукротимая волна ненависти. "Остановись, - приказал он себе.
– При чем тут Джордано? Итальянец? Ну и что из того? В шестнадцатом веке его сожгли инквизиторы. Сегодня - сгноили бы чернорубашечники."

– Райшом хорш! *** - прозвучало над самым ухом. Иван вздрогнул и оглянулся: меднолице улыбаясь, возле соседнего кресла стоял Казбек.
– Опоздал, да?