Смутное воспоминание шевельнулось в душе. На мгновенье стало тревожно и неуютно. И тут же прошло.

– Сам-то из каких краев будешь?
– спросил Игорь.

– Из Турткуля.

– Надо же! Земляки.

Иван стиснул зубы и пристально вгляделся в лицо собеседника. Тот продолжал, ничего не замечая.

– И батя мой в Турткуле родился. Не в нынешнем, конечно. В том, который Дарья смыла.

Сомнения нарастали со скоростью катящегося с горы снежного кома. Вопрос рвался с губ, но он пересилил себя и промолчал.

– Отец еще до войны из Турткуля уехал. В летное училище. Там и женился. А как война началась, жену сюда отправил.

"Молчи, - приказал себе Иван.
– Молчи и не строй догадок. Мало ли похожих судеб..."

– А в сорок четвертом похоронка пришла. Осенью. Это было как удар в солнечное сплетение: режущая боль, удушье и почти полная неспособность сделать вдох.
– Игорь по-прежнему, не отрываясь, смотрел в окно.

– Мать после его смерти всего год протянула. В ноябре сорок пятого скончалась. А меня в детдом определили. Вот такие дела...

Игорь снова налил в рюмки.

– Выпьем, Ваня. За Победу выпьем.

"Не смотри!" - то ли молил, то ли тщетно заклинал Иван. Не поднимай глаз!"

– Да что с тобой?
– всполошился Игорь.
– Лица на тебе нет! Сердце, да?

– Н-ничего, - хрипло прошептал Зарудный, поднес рюмку к губам и запрокинул голову. Спирт обжег небо, глотку, гортань. Иван выдохнул остатки воздуха открытым ртом, медленномедленно потянул в грудь свежий.

– Потерпи, браток. Сейчас валидол дам, - Игорь торопливо вышел из комнаты.

"День Победы порохом пропах, - услышал Иван чей-то мужественный баритон, протянул руку и прибавил громкость.

– Это праздник с сединою на висках.

Это радость со слезами на глазах.

День Победы, День Победы, День Победы!.."

Вернулся Игорь с пузырьком валидола.

– Не надо, - остановил его Иван.
– Прошло. Давай лучше песню послушаем.

Ему и в самом деле полегчало. Молча дослушали песню. Иван - сосредоточенно, глядя прямо перед собой, Игорь, - то и дело бросая на него тревожные взгляды.

– Легче?
– спросил он, когда Иван выключил приемник.

– Не то слово, - криво усмехнулся Зарудный.
– По последней, что ли?

– Может, не надо?

– Надо, - кивнул Иван.
– Бог троицу любит.

– Так то бог, - улыбнулся Игорь.
– А мы простые смертные.
– И вдруг предложил: - Слушай, а может, на рыбалку махнем? Арал рядом.

– Можно и на рыбалку, - согласился Иван и разлил по рюмкам остаток "Шайкурая".

– Скажи, Игорь, ты помнишь своего отца?

– Откуда?
– Собеседник удивленно вскинул на него глаза. Только по фотографиям. Когда я родился, он уже на фронте был. А что?

– Да, так, - Иван поднял рюмку.
– Давай молчком. Каждый за свое.

И мысленно опять отогнал прочь вопрос, в этот раз навсегда. Незачем было спрашивать. Он только теперь понял, почему сразу не догадался: Мадьяру Курбатову в сорок четвертом было двадцать два года. А сыну его теперь - за тридцать. В том, что перед ним сын Курбатова, Иван уже не сомневался: тот же удлиненный овал лица, нос кнопочкой, тот же пшеничный чуб, вот только глаза... Глаза у Игоря были Катины - карие с поволокой.

Мотоцикл, такой неказистый с виду, тянул на удивление здорово. На холостых двигатель работал почти беззвучно, а когда Игорь прибавлял газ - гудел басовито и мощно, стремительно набирая обороты.

– Хороша машина!
– прокричал Иван сквозь упруго хлещущий в лицо ветер. Игорь кивнул, не отрывая глаз от дороги.

– По винтикам собрал. Своими руками.

Мотоцикл накатом пошел под уклон. Игорь сбросил газ до предела. Стало тихо, лишь негромко шуршали протекторы по пыльному склону.

– Такие моторы я только у "Цундапов" встречал, да у "Харлей-Додсонов".

Игорь недоверчиво покосился на пассажира, но промолчал. Спуск кончился. Мотоцикл свернул влево и по инерции покатил вдоль обрыва. Внизу бирюзово синело море. Начинаясь у широкой песчаной отмели, оно уходило к самому горизонту и там сливалось с небом.

– Приехали.

Игорь помог отстегнуть клеенчатую полость, шагнул с мотоцикла, разминая ноги. Вниз, к отмели, приноравливаясь к узким ступенчатым уступам обрыва, вела зигзагообразная тропинка. Море было пустынно - ни дымка, ни паруса - бирюзовая ширь насколько хватало глаз, и от этой величественной шири захватывало дух и на сердце становилось светло и празднично.