"Spidola", - прочитал Иван поблескивающее никелем название радиоприемника. Города на шкале настройки тоже были обозначены латинскими буквами. "Трофейный", - решил Иван, садясь на полку, и вдруг весь напрягся:

"Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

– загремел в вагончике хор суровых мужских голосов.

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!"

Игорь убавил громкость, подмигнул и отправился готовить завтрак.

"Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идет война народная,

Священная война!"

Песня брала за душу, будила воспоминания, сближала дальние дали. Теперь он уже не чувствовал себя посторонним в этом поначалу чужом для него мире, нащупал связующее звено. И звеном этим была песня.

Иван шагнул к окну и сдвинул противомоскитную сетку. В лицо дохнуло прохладой. У самого горизонта группами и поодиночке шли пыльные смерчи, и было в их движении что-то пугающе нереальное, неподвластное привычным земным категориям и закономерностям. Сквозь заключительные аккорды песни прорезался голос диктора:

– Тридцать лет назад, 9 мая 1945 года залпы салюта над поверженным в прах рейхстагом возвестили миру о победе советского народа над гитлеровской Германией!

– Т-та-ак-к...
– Иван почувствовал, что вот-вот упадет и медленно опустился на койку. Лоб опять покрылся холодным потом. Он достал платок, расправил и уткнулся в него лицом. Победа. Он так ждал этого дня... На фронте, в госпитале... Каждым вылетом, каждым сбитым фашистским самолетом старался приблизить победу... Тысячу раз представлял себе этот день, огни салюта, сияющие лица однополчан, ощущение безграничной радости... И вот - победа. А он узнает о ней тридцать лет спустя!.. И нет вокруг никого из друзей. И ощущения радости нет, а только горькое чувство вины... Вины? А в чем его вина?!.

– Аспирин-то я тебе забыл дать. Э, братишка, да тебе, я смотрю, совсем худо.
– Игорь выключил приемник, протянул Ивану таблетку и стакан с водой.
– Держи-ка...

Зарудный машинально взял аспирин.

– Глотай, - скомандовал Игорь.
– И на боковую. Сосни чуток. Проснешься, позавтракаем.

Иван проглотил таблетку, отдал стакан, лег, закинув руки за голову. Закрыл глаза.

Что теперь? Вопрос родился в сознании сам собой. И, как ни странно, вдруг само собой пришло спокойствие. Схлынуло нервное напряжение, стало легко и покойно, как бывает, когда возвращаешься домой после утомительно долгой поездки.

Домой... Иван обвел взглядом немудрящее убранство вагончика и усмехнулся. Прав стервец Руперт - непостижимое существо человек. В экспрессе все было в тысячу раз комфортабельнее: живи не хочу! Но там он чувствовал себя чужим, а здесь... Здесь он дома.

И дело даже не в том, что, судя по всему, отсюда рукой подать до Турткуля: тридцать лет срок не малый, все там наверняка изменилось.

Он поднялся и включил радио. Передавали старинный марш "Прощание славянки". Из кухни потянуло горячими шкварками.

– Вань!
– позвал Игорь.
– Ты яичницу как любишь, - глазунью или взболтать?

– Все равно.
– Он похлопал по карманам комбинезона. Папирос не было.

– Как?
– не расслышал Игорь.

Иван вышел в тамбур, полез в карман куртки.

– Все равно, говорю.

Дверь в кухню была открыта. Игорь во всю колдовал над сковородкой. Увидел Ивана, кивнул.

– Кури здесь. Тут кроме меня все смолят.

Кончил разбивать яйца на сковородку, убавил огонь. Обернулся.

– А куртка у тебя - блеск. Кожаная, на меху. Летаешь или технарь?

– Летаю.

– Понятно.
– Он выключил конфорку под сковородкой. На второй конфорке поблескивал металлический чайник.

– А, ч-черт! Забыл совсем. Будь другом, слетай к мотоциклу, сумку принеси. Помидоры там, огурцы, зелень всякая.

Стол удался на славу. Салат из свежих помидоров и огурцов. Редиска. Гора зелени. Яичница-глазунья и нарезанный тонкими ломтиками копченый окорок.

– Собственного копчения, - похвастал Игорь. Достал из сумки четвертинку с изумрудно-зеленой этикеткой. Жидкость в бутылке была под стать этикетке, - светло-зеленая.

– "Шайкурай", - прочел Иван.
– Это что?

– А шут ее знает, - признался Игорь.
– Настойка какая-то. Я в этих делах не мастак. За День Победы.

Он налил по полрюмки и поставил бутылку на стол. Осторожно, двумя пальцами взялся за рюмку.

– Батя у меня с войны не вернулся.
– Помолчал, глядя куда-то в окно внезапно посерьезневшими глазами. Вздохнул. Давай за него.

Наливка горчила. Наливка пахла дикой полынью, бескрайним степным привольем.

– Ешь, Ваня. Закусывай. Ветчину бери.