– Конечно, я ерунду говорю! Я всегда ерунду говорю, не слушай. Поедим, потом уже о деле, ладно? Садись за стол, я тоже тут голодная стала, пока тебя ждала, – голос ее вдруг зазвенел слезами: – Садись, Леша, ты что, меня обидеть хочешь?

– Ну… нет, конечно, – опасливо косясь на нее, я осторожно присел, а Ляля уже весело порхала над столом, накладывала себе и мне на тарелки салаты, потом разлила по рюмкам коньяк, подняла свою, побуждая меня сделать то же самое.

– За сегодняшнюю нашу встречу!

Запах салатов и коньяк разбудили мой аппетит, я махнул рукой, перестал скромничать и принялся за еду. Умяв две трети того, что стояло на столе, я вдруг заметил, что Лялька, следившая за мной сияющими глазами, почти не ест, и тарелка, стоящая перед ней, все еще полна.

– Ты что не ешь, ты же сказала, что голодная?

– Я уже сыта, Леша. Я смотрю на тебя, и уже мне больше ничего не надо.

Резко отодвинув тарелку, я встал.

– Спасибо за угощение. Ты хотела говорить о делах – давай, поговорим.

Она не возражала, кивнула и тоже поднялась.

– Ладно, пойдем в кабинет, поговорим о делах.

С квартирой на Покровке я был немного знаком, знал, что в советское время здесь была коммуналка из семи комнат, и одну из них после евроремонта слили с прихожей, сделав широкий холл, а из двух соседних соорудили удобный кабинет, в котором мы с Саней пару раз обсуждали дела. В других помещения квартиры, кроме, естественно, туалета, я никогда не бывал, но готов был дать голову на отсечение, что комната, куда привела меня Лялька, абсолютно не подходит для деловых разговоров – стены обиты какой-то особой тканью, широкая двуспальная кровать застелена атласным покрывалом, на полу персидский ковер. Я с опаской ступил на него, повертел головой – куда бы сесть – и, опустившись на крохотный стул с изогнутыми ножками, вполне серьезно спросил:

– Не упаду?

– Не знаю, – глаза ее улыбались, – может, лучше на кровать.

Проигнорировав это двусмысленное предложение, я небрежно заметил:

– Твой кабинет невелик, однако.

Не спуская с меня глаз, она с присущей ей грацией села на ковер у моих ног и обхватила руками колени.

– Леша, послушай, чего мы всегда ходим вокруг да около, ведь ты же все понимаешь.

– Не понимаю, – жестко возразил я.

– Вспомни тот день у Большого озера – ведь я тебе тогда нравилась.

– Я забыл, Леля, наверное, это было очень-очень давно.

– Неправда, – ее подбородок мелко задрожал, – неправда! Ты сам мне это сказал, такое не забывают! Просто ты тогда струсил!

Обвинение в трусости мужчине всегда неприятно, тем более, что в данном случае оно было незаслуженным – не боялся я тогда, просто не настолько она мне нравилась, чтобы вносить в свою жизнь какие-то осложнения.

– Мало ли что каждый из нас мог в то время сболтнуть, Леля, – со скучающим видом я нарочито подавил зевок, – мы были совсем детьми! Ты мне тогда, помнится, тоже что-то кричала – что-то вроде того, что выйдешь за Саню, а меня раздавишь. Не помню, как таракана? Или нет, клопа.

Зря я это сказал, потому что Ляля мгновенно взвилась, вскочила на ноги, и глаза ее торжествующе вспыхнули.

– Ага, ты врал, ты все помнишь! Врал, да? Врал?

Непонятно, чего больше было в ее голосе, восторга или ярости. На всякий случай я поспешил тоже подняться – больно уж она в этот миг напоминала разыгравшуюся кошку, даже тонкие пальцы с ухоженными розовыми ноготками изогнулись и на миг померещились мне готовыми вцепиться в мои глаза когтями. В эту минуту я опять припомнил рассказ маминой приятельницы тети Гали о сумасшедшей Маре, Лялькиной бабке. И о том, что Лялька на эту бабку очень похожа – и внешностью, и характером.

– Знаешь, Ляля, мне не очень нравятся подобные сцены, – произнес я строгим и холодным как лед, сковавший Чистые пруды, голосом, – чего ты добиваешься? Давай открытым текстом. Сразу скажу, чтобы ты не тратила времени: любовниками мы никогда не будем. Ты уже не школьница, а взрослая женщина, у тебя муж и ребенок.

– Муж! – губы ее скривились от отвращения. – Плевать я хотела, я его ненавижу!

– Ну и зря. Не знаю уж, чем он тебе не угодил, это не мое дело, но Саня безумно тебя любит, и он, в сущности, неплохой человек. В любом случае, я ему многим обязан.

– Обязан! – расхохотавшись, она схватилась за живот и повалилась на блестящий атлас кровати, – ха-ха, животики лопнут! А ты знаешь, почему он устроил тебе эту квартиру? Не знаешь? Сядь, расскажу, если хочешь.

Любопытство оказалось сильней меня, я вновь опустился на изящный стульчик и небрежно протянул:

– Что ж, расскажи.

– Короче, почему мужик этот, Вадик, тебе квартиру продал? Он на литовской фирме менеджером работал и сразу на нескольких заказах прогорел – мебель по месту заказа прибыла, а клиенты не заплатили.