справедливый судья, то и власть, поставленная им,

должна быть справедливой.

— Власть белого царя несправедлива, — ответил

Зелимхан, — а потому она не от аллаха.

— Нет, сынок, все равно от аллаха, — настаивала

мать. — А за несправедливые дела аллах накажет

белого царя.

Зелимхан долго сидел молча. Какие мысли бродили

в его голове и хмурили его брови? Что это было —

обида на свою безрадостную, разбитую жизнь или, быть

может, сожаление, что действительно нет на свете села

абреков, где они могли бы трудиться в безопасности? Но

вот, словно очнувшись ото сна, он поднял голову и

посмотрел на мать. Зелимхан увидел ее закатившиеся

глаза.

Кровь отхлынула от лица этого мужественного

человека, холодный озноб прошиб все его тело, он с

трудом глотнул воздух.

— Мама... Мама! — крикнул он, как кричал в

детстве, когда ему становилось страшно. Но мать уже не

слышала сына.

— Я син вал корьа ниль хаким, — тихо, протяжно

произнес абрек слова отходной молитвы. Его тяжелая,

жилистая рука опустилась на холодеющий лоб Хурмат,

и неловкие пальцы осторожно и нежно закрыли глаза

скончавшейся матери.

В сиянии взошедшей луны поблекли звезды,

до этого ярко горевшие на иссиня-черном

небе. У шумливой речки Баса, на самом краю пропасти,

еле заметная среди камней, стояла знакомая нам

хижина. На плоской крыше ее, поджав под себя босые ноги,

на расстеленном старом тулупе после вечерней

молитвы сидел старик Зока. Он сидел неподвижно. Рядом с

ним стоял глиняный кувшин, в свете луны мерцающий

темно-красной глазурью, а позади старика лежали

высохшие, как кора, ичиги из бычьей сыромятной кожи.

Зока молчал. Молчали горы.

Старый пастух пристально всматривался в черные

тени хорошо ему знакомых гор. Занятый своими

мыслями, он и не заметил, как сумерки перешли в ночь.

Тишина... Все живое будто уснуло. Только где-то далеко

стрекотали кузнечики, их звонкий стрекот звучал тихо,

как песня, напеваемая вполголоса. Зоркие глаза Зоки

различали на фоне неба четкие контуры высоких

башен — обиталища его далеких предков.

Со здоровьем теперь все было хорошо: рана

зарубцевалась, прошли боли. Но не о себе тревожился сейчас

старик. «Уж слишком много кровников у него, — думал

он о Зелимхане. — А ведь сколько раз я говорил ему:

не надо убивать чеченцев... А он в ответ все твердит:

«Эти «свои» хуже чужих, Зока, они очень опасные люди.

Мы им доверяемся, а они бьют нас © спину...» Пожалуй,

прав Зелимхан, — продолжал размышлять старик.

— Опасны эти люди...»

Конечно, он, Зока, тогда под Харачоем на глазах у

многих людей обезоружил капитана Сараева, но его

участие в сражении с беноевцами осталось неизвестным.

Также никому не может прийти в голову, что старый

пастух, мирно живущий в глуши горных долин,

постоянно поддерживает связь со знаменитым абреком...

Размышления Зоки прервал топот копыт. Конь

тяжело ступал по камням, взбираясь на кручу: кто-то

поднимался по тропе, ведущей к дому.

Сердито залаяла собака. Зека поднялся. Он

торопливо спустился с крыши и, прикрикнув на собаку,

направился к воротам-

Старик уже собрался было сказать: «Зелимхан, да

будет с миром твой приход», но его опередил чужой

голос:

— Салам алейкум, хозяин, не примете ли вы

дальнего гостя?

— Ва алейкум салам, — отвечал хозяин, — мы рады

любому гостю. Заходите.

Гость спешился и, передавая узду хозяину,

поздоровался с ним за руку. Из дома выбежал сын Зоки, он

взял у отца повод коня и тоже приветствовал гостя.

Идя впереди, Зока открыл дверь и предложил

гостю войти в дом.

В комнате напротив двери горел камин. Над огнем

на цепи висел чугунный котел. Ароматный запах

свежей вареной баранины щекотал ноздри. Пар,

поднимаясь над котлом, вместе с дымом уходил в дымоход.