мне теперь невозможно, — писал он с болью на душе.

— Пощады и милости я тоже не жду ни от кого. Но для

меня было бы большим -нравственным удовлетворением,

господин председатель, если бы народные

представители поняли, что я -не родился абреком, не родились

абреками также мой отец, брат т другие товарищи».

Абрек просил, если не найдут возможным сделать

его письмо предметом обсуждения народных

представителей, отдать его в какой-нибудь печатный орган для

обнародования.

Нет, письмо Зелимхана не стало предметом

обсуждения народных представителей, не было оно и

опубликовано в газете. Но зато вслед за Вербицким сам

генерал Михеев разразился в печати оскорбительными

упреками в адрес харачоевца.

«Мне известно и без указаний Зелимхана, — писал

генерал, — что на царскую службу иногда попадают

люди нехорошие, с порочными и противными духу

закона наклонностями... Пусть Зелимхан знает, —

продолжал он, — что я, как представитель закона и порядка

в области, считаю его, Зелимхана, самым крупным

нарушителем закона, виновным перед богом и царем,

а потому заслуживающим самую тяжелую кару».

Так ответил Зелимхану Михеев за народных

представителей.

Зелимхан пришел навестить больную мать. Она

лежала в доме дальних родственников Гушмазуко, где

временно ютилась семья абрека.

Бици не было дома. Она ушла на реку, чтобы

искупать детей и заодно собрать в лесу сухого валежника.

Зелимхан молча сидел у постели матери, не желая

своими рассказами расстраивать ее.

Сегодня Хурмат стало еще хуже. За эти последние

два дня она выпила лишь несколько глотков куриного

бульона да чашку холодной воды, настоенной грушами.

Сейчас, к вечеру, дыхание больной стало прерывистым

и хриплым. Во всем доме стояла гулкая тишина, лишь

изредка нарушаемая криком петуха во дворе, звавшего,

как казалось Зелимхану, недоброго гостя.

— Скажи, не ответил ли тебе царь на письмо? —

спросила мать.

Зелимхан сделал вид, что не слышал (вопроса, и

поспешил перевести разговор на другое.

— Нет, сынок, расскажи лучше, что царь' ответил на

твою бумагу? — перебила его Хурмат. Ее худая

морщинистая рука с трудом дотянулась до его колена.

— До царя мое письмо, видно, не дошло, мама, —

сказал он, — Мне ответил генерал Михеев.

— Ну и что? Расскажи...

— Хорошего мало> — ответил Зелимхан уклончиво,

не желая расстраивать больную. — Говорит, что во

всем виноват я сам. Их не тревожат наши беды.

Наоборот: то, что плохо для нас, хорошо для них.

— Это я знаю, — мать подняла на него усталые

глаза. — Скажи, собираются ли они помиловать тебя?

— Да, собираются, — иронически улыбнулся

Зелимхан. — Только в том случае, если я соглашусь лечь под

их топор.

— На то уж воля аллаха, — сказала Хурмат,

немного подумав. — Ои справедлив и не позволит им

незаслуженно казнить тебя. Ведь ты вынужден был стать

абреком.

Зелимхан молчал, подавленный тяжелыми мыслями.

Ему не хотелось расстраивать больную мать. Да, он

верил в аллаха и его предписания, но знал и другое:

генерал Михеев в случае добровольной явки Зелимхана

не станет советоваться с аллахом, вешать ему или не

вешать абрека.

, — На то воля аллаха, сын мой, — повторила

старуха после длительного молчания. — С его помощью ты

должен искать пути примирения с властью.

— Какими же путями, мама? Я уже сказал вам, как

на мою бумагу ответил генерал.

— Что бы генерал ни говорил, все равно надо искать

мира, сын мой, — перебила его старая женщина и

глубоко вздохнула. — Подумай, ведь сколько было в Чечне

абреков до тебя и никто из них не умер своею смертью.

Недаром чеченцы говорят: «Никогда в мире не было

села абреков». — Она вспомнила об убитом муже и,

горестно вздыхая, добавила: — Ты должен понять, что

всякая власть от аллаха.

Зелимхан знал этот догмат веры. Но раз аллах —