* * *

Поздно вечером, проводив Саламбека, Зелимхан

отправился в Эгиш-аул, куда тайно переселилась его

семья. Выйдя из леса, он поднялся на невысокий бугор

и при свете луны заметил две осторожные тени,

двигавшиеся по краю оврага. Это были волки.

«Куда они? Видно, тоже к аулу, на добычу», —

подумал Зелимхан. Волки подошли ближе и замерли, то

ли удивленные, то ли испуганные неожиданной

встречен с человеком. Они долго стояли так, неподвижные,

как изваяния, слегка посеребренные светом луны.

Самец — худой, высокий, со впалыми боками, и самка —

пониже ростом, с большими, светящимися в темноте

глазами. Казалось, они не знают, куда им податься.

Через некоторое время к ним присоединились еще две

нары. Потом все они начали выть. Сначала протяжно,

на низких нотах, а потом все сильнее и выше.

Хотя Зелимхан с детства привык к этому

душераздирающему вою, все же каждый раз он вызывал в нем

смертную тоску и тревогу. «Волки воют оттого, что

голодны, — думал он, — значит, и для <них времена эти

не легкие...»

Харачоевец решил было перестрелять волков, но

пожалел патроны, а главное — не хотел он нарушать

тишину ночи.

Затем» почему-то перестав выть, волки внезапно

повернули назад и бесшумно направились к лесу, унося

на щетинистых спинах отсветы лунного серебра...

Зелимхан снова тронулся в путь. На душе у него

было неспокойно. Странным ему казался неожиданный

вечерний отъезд Саламбека. Еще за какие-нибудь два

часа до отъезда сагопшинец ни словом не обмолвился

о своем намерении, будто у него и в мыслях не было

этого... Да и вся природа сейчас вокруг Зелимхана

словно взывала к настороженности. Стояла такая

тишина, что казалось, и земля, и деревья, и редкие

звезды на небе прислушивались к его шагам и мыслям.

Абрек вошел в спящий аул, над которым висел

удушливый, тяжелый запах. Его приносил ветер от

трупов собак и других домашних животных, недавно

павших от мора и сваленных тут же, за аулом.

Зелимхан тихо постучал в закрытые ставни домика,

стоявшего в густом лесу. Через некоторое время он

повторил стук. Вышла Бици в темной одежде.

Пропустив мужа вперед, она тоже вошла в комнату и плотно

закрыла за собой дверь.

В маленьком окошке, прорубленном в стене, которая

разделяла помещение «а две комнаты, горела коптилка,

освещая обе комнаты сразу, но так тускло, что

харачоевец едва смог различить черты лица своей жены. Он

снял с себя оружие и усталый, будто пришел с поля

после трудной работы, тяжело опустился на

деревянные нары, покрытые ветхими матами из камыша.

— Где нана? 1 — спросил он прежде всего.

— Она не послушалась меня и легла в саду, —

отвечала жена виноватым голосом. — Только странно

мне, как она не услышала, что ты пришел!

— Зачем ты разрешила ей лечь на улице?

— Не слушается она. Все поджидала тебя, вот

и осталась спать там.

— На дворе прохладно, а она и без того больна, —

з тоне Зелимхана были забота и нежность.

— Да разве ее убедишь в чем-нибудь... Она бы и в

___________________________________________________

I Нана (чеч.) — мать, мама.

горы пошла за тобой, да вот, к счастью, не знает туда

дорогу.

Зелимхан молчал.

— Все здесь спрашивают, .верно ли, что тебя

похоронили вместе с Гушой, — сказала Бици, разжигая

огонь в печке.

— А ты что отвечаешь?

— Говорю всем, что да, верно.

— Не надо, — сказал Зелимхан мрачио, — Говори

всем, что я живой и на свободе.

— Зачем? — удивилась жена, — Может быть, нас

хоть ненадолго оставят в покое.

— Нет, не будет покоя ни вам, ни мне. И мертвым

теперь покоя нет! Веденские начальники собираются

раскопать могилы наших погибших, чтобы узнать, есть

ли я среди них.

— О аллах! — только и могла вымолвить Бици.

Она поставила перед мужем блюдо с едой.