дважды отомстил за себя.

— Да, — задумчиво произнес старик, — будут

помнить беноевцы, как нападать на абреков, — затем

он обернулся к Зелимхану и озабоченно спросил:

— Ты чем-то встревожен? Возьми, покушай, — и

крикнул сыну: — Яраги! Подай Зелимхану горячего

бульона.

— Баркалла, Зока, я не голоден, — сказал хара-

чоевец и, обращаясь к Аюбу, спросил: — До вас

с Саламбеком никакие тревожные вести не

доходили?

— Нет, а что? — Аюб поднял глаза на своего

обожаемого вожака.

Вошел Яраги в коротком латаном бешмете из

темной бумазеи. Он поставил перед Зелимханом чашку с

бульоном и тут же вышел.

— Да вот, говорят, будто Бек Сараев собирается

откапывать наших покойников. Хочет меня среди них

поискать, — сказал Зелимхан.

— Что это ты говоришь? — воскликнул старый

пастух, опуская чашку с недопитым бульоном. — Неужто

они бога не боятся?

— Когда им что нужно, они и бога обходят

стороной, Зока, — вставил Зелимхан. — Уж это я знаю

хорошо.

— Да это же не видано — откапывать

покойников, — вмешался Аюб. — Надо им в этом помешать.

— Как? — спросил харачоевец. — Вчера ночью

я хотел сам лично пойти к полковнику и доказать ему,

что я жив... Но не удалось.

— Напиши ему бумагу, — сказал Зока, — да

напиши обязательно, что по нашим законам — это большой

грех, что будет плохо, если он такое разрешит Сараеву.

— Верно говоришь, — согласился Зелимхан. —

Аюб, возьми бумагу и карандаш, напишем полковнику.

Аюб достал из своей дорожной сумки папку с

чистой бумагой, пузырек с синими чернилами и

деревянную ручку с обломанным концом. Он почистил кончик

пера о штамы и уселся поудобнее, пристроив папку

с чистым листом бумаги на колене.

— Пиши, — сказал Зелимхан. — «Эй, полковник,

эту бумагу посылает вам харачоевский Зелимхан,

которого вы записали в мертвые».

Аюб прикусил нижнюю губу и, склонив красивую

голову набок, начал писать.

— Пиши ему, — продолжал харачоевец, — что

я остался жить, чтобы посылать под землю тех, кто

нарушает законы, кто обижает бедных и мешает людям

спокойно жить. И если позволит полковник трогать

мертвых, которые спокойно лежат в земле, если не

перестанет издеваться над невинными, то и сам он

отправится туда, под землю.

Перестав писать, Аюб молча поднял голову и

спросил:

— А надо ли так, Зелимхан?

— Конечно, надо! Пиши, пиши, — усмехнулся

абрек и гневным голосом продолжал диктовать: — «Если

вы, полковник, не хотите быть мертвым, верните

арестованных вами людей в их дома, к семьям и смотрите

на них милостивыми глазами. Да еще прикажите своим

войскам, если уж они такие храбрые, пусть преследуют

меня и оставят в покое женщин и детей».

Зелимхан опустил голову и, немного подумав,

сказал:

— Добавь еще: «Хорошенько почитайте эту бумагу,

господин полковник, «и подумайте. Я найду вас в любом

месте, куда бы вы ни спрятались. Это пишет абрек

Зелимхан».

Закончив диктовать письмо, харачоевец молча

обернулся к старику, словно желая спросить: «Ну как?»

— Правильно написал ты полковнику, — сказал

'старик. — Только добавь еще, что он грязная свинья.

— Нет, этого не надо писать, — возразил Зелимхан,

немного подумав. — Этот полковник из горцев-осетин,

он, наверное, не ест свинину.

— Ну, тогда напиши, что он дурной осел, — не

унимался сердитый старик. — Кто же, как не осел,

может придумать трогать мертвых?

Отправив Аюба с письмом в Шали с тем, чтобы

оттуда его доставили в Ведено, к полковнику Гулаеву,

Зелимхан собрался было пойти пасти овец, но тут

неожиданно явился Саламбек с выкупом, который он

получил за Месяцева.

Три абрека, старый и двое молодых, уселись в

тесной каморке пастуха. Перед ними лежал мешок с

деньгами.

— Что ж, значит, в Турцию поедете? — спросил

Зока, пристально глядя в глаза Зелимхану.