Сухой щелчок выстрела опередил его, и на лбу кавказца появилась небольшая темная дырочка из нее тонкой струйкой полилась кровь, белая стена позади него окрасилась багровыми пятнами и серой мозговой массой. Отброшенный силой выстрела назад. Мирза нелепо взмахнул руками и рухнул на пол. Остекленевшие глаза уставились в белоснежный лепной потолок.

– Не все в этом мире покупается и продается, - сказал Никитин, убирая оружие. И, как будто Мирзоев мог его слышать, назидательно продолжил:

– Тебя убила жадность, фраерок.

Побросав в металлический кейс упругие пачки денег, Никитин выпрыгнул в окно...

Такси довезло Сергея к дому, где жила Валентина Перцева. Поднявшись на лифте, он уже в третий раз за последние дни нажал кнопку звонка знакомой квартиры.

На лице обычно невозмутимой девушки появилось несвойственное ей удивление:

– Честно говоря, я тебя не ждала, - вместо приветствия промолвила она.

Молча Писарь прошел в комнату, где достал из кармана плотный конверт и протянул его Валентине:

– Я знаю, что ты не нуждаешься в деньгах, но считаю своим долгом отблагодарить тебя за помощь, - он вложил в руку девушки банковскую упаковку Нелепо глядя на пачку стомарочных купюр, она подняла глаза на Никитина:

– Значит...

– Да, - прервал ее Сергей.

– Докатилась, - вздохнула она, ничем, однако, не выражая своего расстройства. Валя поняла, что Самида Мирзоева больше нет. И это ее не огорчало, но сознание сопричастности к человеческой смерти больно укололо ее, - раньше хоть свое тело продавала, а сейчас продала жизнь другого.

– Он был гнусный негодяй, - спокойно произнес Сергей.

Валентина хмыкнула.

– Мне бы этого еще и не знать.

– Здесь мой номер телефона, - мужчина присовокупил к деньгам кусочек аккуратно вырезанного картона, - если возникнут проблемы, позвони.

– Когда?

– В любое время.

Затем уже бывшая секретарша Мирзы перешла к более приятной теме...

– Сколько здесь?
– взвешивая на руке купюры, спросила девушка.

– Десять тысяч, - просто ответил он.

– Ого, - изумилась она, - по крайне мере, буду знать, сколько я стою.

– Ты стоишь больше, запомни это, - Писарь постарался придать своему взгляду теплое выражение.

– А сколько стоишь ты?
– она грустно смотрела ему в глаза.

Истолковав ее вопрос по-своему, он ответил:

– Это была моя последняя жертва.

– А я не могу стать твоей последней изменой?
– и, видя его замешательство, она, встав на носки, попыталась найти его губы.

– Семь бед - один ответ, - с этими словами он привлек ее к себе...

***

Улицы Берлина заполнились пестрой толпой прохожих. Длинноволосая молодежь в кожаных куртках, узких джинсах с обилием металлических цепочек заметно контрастировала с пожилыми, старомодными парочками, прогуливавшими беззаботных внуков в этот воскресный день.

Невольно щурясь от яркого солнца, Писарь подошел к дому, где жили Бламберги.

Гостя встретил Герман, радушно распахнув перед ним дверь.

– Рад видеть тебя в добром здравии, - произнес он.

– Взаимно, я тоже, - улыбнулся Никитин, - а Эрика нет?

– Здесь я, - раздался голос из дальней комнаты, и на пороге появился молодой человек, вытирая махровым полотенцем мокрую после душа огненно-рыжую шевелюру.

Сергей пожал влажную ладонь младшего Бламберга.

– Ни с кем больше не нужно сходить в ресторан?
– весело поинтересовался Эрик.

– Думаю, достаточно для одного раза, - пошутил Сергей, затем его лицо стало серьезным.
– Единственное, что нужно, это все забыть.

– На этот счет можешь не волноваться, - ответил Герман, - о том, что язык находится в голове, я сыну объяснил еще в пятилетнем возрасте.

Никитин слегка смутился.

С одной стороны, нелепо было предупреждать этих людей, так много для него сделавших и не требующих в замен ничего, а с другой - данная формальность была необходима.

Стремясь перевести разговор в другое русло, гость сказал:

– "Порше" я поставил на место, а от "фольксвагена" придется избавиться.

– Как скажешь, - согласился Эрик.

Никитин достал из внутреннего кармана конверт из плотной серой бумаги без каких-либо надписей и протянул хозяину квартиры: