Хотя прием больных велся обычно в муниципальной клинике, и никто не обязывал Анну выдавать пациентам еще и лекарства, дома, когда к ней нередко заглядывали после работы "ее сверхурочники", накопился порядочный запас на все случаи жизни. Высыпав все свое богатство на обеденный стол, Анна потерла ладонями виски - неужели среди этой кучи не было того, что необходимо для спасения жизни ребенка? Она не хотела верить в это и не могла.

"Про эту болезнь неизвестно ничего, - напомнила она себе, наблюдая, как напрягается привязанное к кровати маленькое тельце.
– Просто ничего... так кто же сказал, что болезнь не излечима?"

Избегая встречи с опустевшим, тупым взглядом Макса, она принялась доставать из кучи антибиотики, сульфамиды, стимуляторы...

Первые несколько часов прошли в тревожном ожидании - никаких изменений ни в лучшую, ни в худшую сторону она зафиксировать не смогла.

"Веревка. Разве что веревка..." - в самом деле, если считать абсолютным признаком констрикторизма резко возрастающую мускульную силу больных, веревка давно должна была быть порвана, но пока ребенок однообразно корчился, как заводная игрушка, придуманная каким-то сумасшедшим.

Время от времени неподвижное сидение у кровати и назойливо крутящиеся в голове одни и те же мысли заставляли Анну вскакивать с места и выходить на балкон. От вида пустых улиц сжималось сердце, но когда во второй половине дня у магазина напротив собралась толпа, Анна не выдержала, начала кричать, чтобы потом вернуться в свою комнату со слезами на глазах и упасть на стул, вытирая слезы. Плакала она недолго - чье-то выступление, призывающее горожан идти строить укрепление, отвлекло ее внимание. Не будь у нее на руках ребенка, Анна, наверное, тут же пошла бы к мэрии, но могла ли она покинуть больного?

А время шло...

Ночь тоже не принесла никаких изменений. Второе, третье средство было перепробовано - но безрезультатно.

"Сколько же часов у меня осталось?
– спросила она себя, сжав всю свою волю в кулак, и старалась думать о Максе, как о больном совершенно для нее посторонним и безымянном, как тысячи других больных.
– А что если попробовать препарат мышьяка? А висмута?

Вопли в соседнем доме заставили ее выскочить на балкон. Какой-то молодой человек висел на оконной раме, к нему из окна тянулись скрюченные женские руки. Присмотревшись, Анна различила лицо соседки: не из дома напротив, из их собственного.

"Они ходят по квартирам" - с ужасом поняла она и метнула взгляд в сторону кровати.

Впервые ей в голову пришла мысль о том, что на некоторое время она может уйти - ведь констрикторы не трогали "своих". Укрыв ребенка одеялом, влив ему в рот ложку с растолченными таблетками, Анна выскользнула за дверь и едва ли не бегом кинулась в сторону мэрии - благо, идти было не далеко.

Во дворе стояло несколько грузовиков, как оказалось, с консервами, целая бригада занималась разгрузкой. Окна нижнего этажа были заделаны свежей кирпичной кладкой, уже изнутри к большинству из них достраивали второй, страховочный слой. У единственной двери, оставленной в качестве входа стояла очередь, одна из створок полностью была отдана на откуп "продовольственной бригаде", - образовавшей живой конвейер для передачи вновь прибывшего груза.

Набрав в грудь побольше воздуха (выступать инициатором в общении Анна не любила, всякий раз для этого ей приходилось переступать внутри себя внутренний барьер), она пристроилась к ожидающей своей очереди группке, затем нетерпеливо шагнула вперед и принялась извиняться.

– Понимаете, я просто обязана поскорее оказаться там, внутри. Я врач, понимаете... вы уж простите, - смущенно затараторила она.
– Мне очень надо...

– Да проходи, - пробасил, пропуская ее вперед какой-то здоровяк, прежде чем в очереди начали защищаться.

Под его прикрытием Анна вошла в здание.

Фойе мэрии представляло собой странное зрелище - впопыхах никто не позаботился о том, чтобы убрать ковер, по его шикарному ворсу оказались разбросаны куски веревки, обломки кирпичей, прочий ремонтный хлам. То тут то там узорчатую поверхность пересекали белые известковые следы, из-за осколков стекла (люстру сбил козлами) возникало впечатление разгрома.

Анна огляделась по сторонам, а потом подошла к живому конвейеру и поинтересовалась, где можно найти кого-то из руководства. Прогнав ее вдоль половины живой цепочки ей ответили.

В кабинете, куда ее направили находилось двое - мужчина и женщина и разговор между ними почему-то показался Анне личным, что одновременно и смутило ее и возмутило. Прислонившись спиной к стене, она стала ждать, исподволь изучая уже знакомое лицо - именно этот человек призывал всех идти на строительство укрепления, до сих пор на его лбу красовалась лиловая шишка после агитационной стычки. Женщина вроде тоже промелькнула в той толпе, но за это Анна не поручилась бы.

– Скажи, почему ты отстранил меня от строительных работ? Меня послали и довольно грубо. Не то, чтобы мне впервой выслушивать всякое хамство это та сказать, профессиональный риск журналиста, но от тебя подобной выходки я не ожидала, - выговаривала Рудольфу Эльвира, незаметно потирая уставшую от таскания тяжестей спину.