– Не надо, - стыдливо потупила глаза она.

– Нет, подождите, - Рудольф привлек к себе Альбину и положил руку ей на плечо, напоминая этим жестом, что он не забыл о ней насовсем.
– Анна пробует вылечить больного констрикторизмом, и по крайней мере, пока он не стал чувствовать себя хуже. Думаю, Ала, ты не станешь особо возражать?

– Я стану, - несколько морщин показалось на лбу "тихого".
– Вы что, хотите притащить больного сюда?

– Речь идет о ребенке, - жестко осадил его Рудольф, - и он будет здесь. Как бы ни была заразна болезнь, у медицины есть способы предохранения от инфекции. Если вести себя разумно, никто из нас не заболеет... во всяком случае, из-за этого несчастного - все мы имели прекрасную возможность подцепить эту дрянь заранее. И я уже принял решение, вне зависимости от того, нравится оно кому-то или нет. Если есть шанс - его надо использовать. Вы же сами слышали - медики в столице еще не имели дело с живыми больными.

Анна посмотрела на Рудольфа одновременно с благодарностью и со страхом.

Лицо Рудольфа выражало непоколебимую решимость. Собравшийся было что-то возразить "тихий" приоткрыл рот и тут же закрыл его снова, плотно сжимая губы.

– Уважаю, - четко проговорила Эльвира.
– Где этот больной?

– Он...
– голос Анны оказался тонким и слабым, словно не она, а кто-то другой недавно кричал с балкона.
– Совсем мальчик... шесть лет. Он дома у меня... Это рядом. Я сама его приведу.

– У вас будут помощники, - Рудольф отпустил Альбину и зашагал по коридору. Анна быстро оглянулась по сторонам и засеменила за ним...

19

Колючая проволока напоминала Артуру паутину, но чем именно - он не знал. Что-то тягостное, неприятное пряталось в оцепленном ею пейзаже.

В армию Артур уходил со скрипом, старался "закосить" - но его накрыли и хорошо еще, что все обошлось мирно. Больше всего он жалел, что не успел достаточно прочно примкнуть ни к одной из сект - одинокому противнику милитаризма в целом и всех убийств как таковых, в частности невозможно доказать свою моральную непригодность службы в армии: попытку отвертеться все приняли за трусость (или осторожность разумного ловкача, которому не повезло). Скрипя сердцем, он пошел-таки служить, втайне надеясь, что ему пройдется только играть в убийство, только "репетировать" его и когда не направлять ружье на живого человека. В тот момент, когда его прислали охранять участок карантинного кордона, надежда забила тревогу и принялась улетучиваться: в руках Артура находился автомат, напарником был человек готовый не задумываясь выполнить любой приказ, а заодно и подвести под трибунал "слабака", каковым он всегда считал Артура, а на дальней опушке у леса уже появились первые ползущие в сторону колючей проволоки живые точки - люди искали выхода из "загона смертников" - так уже за глаза называли пораженную эпидемией зону.

Артур незаметно для напарника сжал кулаки - внутри у него все бушевало.

Ищущие спасения люди имели право на жизнь, имели - и не другим таким же людям было их отбирать. Но ведь и другие, те, кто находился сейчас у Артура за спиной, такие же, семейные и одинокие, молодые и старые, счастливые и несчастные - они тоже имели те же права и их было больше.

"Господи - за что ты послал мне именно это испытание?
– так же незаметно и беззвучно задвигались губы.
– Уж не за то ли, что я так боялся попасть на войну? Но ведь там передо мной был бы противник, сам взявший в руки оружие, сам сделавший свой выбор, а тут... Смогу ли я выстрелить, если они попробуют прорвать ограждение? Наверное - нет..."

С ужасом наблюдал он, как точки приближаются, вытягиваются в вертикальном направлении, все больше приобретая сходство с человеческими фигурами. Количество их тоже росло - вслед за несколькими одиночками из леса устремился разноцветный людской поток. Минут через пять Артур уже начал, правда смутно, различать их лица - злые, напуганные, усталые, доведенные у одних до угрюмого равнодушия, и таящие готовую в любой момент к взрыву эмоциональную смесь - другие...

Спина Артура начала чесаться - так не раз бывало, когда грубая ткань гимнастерки намокала, хоть от дождя, хоть от холодного пота.

Они шли...

– Назад!
– уже издалека хрипло выкрикнул он, и руки, держащие автомат, дернулись: сработали нервы.

Окрик не произвел на беженцев никакого впечатления. Первые ряды уплотнившейся людской массы достигли ограждения и замерли, поджидая отставших. К пущему ужасу Артур обнаружил, что среди них оказались и дети.

– Чего приперлись? А ну - назад!
– гаркнул над его ухом напарник.

– Давай, заворачивай обратно!
– присоединился к нему Артур.

Беженцы начали сгружать мешки, бросая их или бережно ставя на землю, в общую кучу, от чего у Артура мелькнула неприятная мысль о том, что, возможно, они собираются возвести здесь баррикаду. Лишь здравый смысл подсказал ему, что вряд ли кто пустит на такое дело последние пожитки каждый нес с собой самое ценное, что был способен унести на себе, не имея транспорта. Особо Артуру запомнился мелькнувший в общей толпе чудак, притащивший с собой зачем-то высокую, в пол человеческого роста синюю китайскую вазу - он поставил ее перед собой, бережно сгрузил рюкзак, видно, также наполненный чем-то легко бьющимся и принялся рассматривать свое сокровище. Его примеру последовали и другие - вскоре сборище начало напоминать сидячую забастовку.

Если бы время остановилось...
– зажмурившись, взмолился Артур. Пусть они сидят вот так долго-долго... сидят всегда, и я не должен буду принимать никаких мер, не стану стрелять...

Некоторое время, казалось, ему везло - все увеличивающаяся и густеющая толпа продолжала вести себя мирно, но вот уже где-то в задних (или в средних - разобрать наверняка было сложно) рядах зазвучали недовольные голоса, кто-то принялся возмущенно кричать - и возбуждение волной захлестнуло всю толпу. Только что сидевшие с тупым ожиданием люди вскакивали на ноги, собирались в кучки; все больше становилось озлобленных лиц, и количество грозило в любой момент перерасти в качество.

"Нет, только не это, - громко бухало сердце в груди молодого солдата срочной службы, пот уже заливал его лицо.
– Пусть все обойдется мирно... Господи - к тебе взываю: не допусти... останови их, не дай сойти с ума, не дай мне запятнать руки кровью..."

– Хреново... Сейчас они сорвутся с цепи, - услышал он слова напарника, глянул в его сторону и убедился, что и тому не по себе: не отличавшийся особой тонкостью чувств, да что говорить - часто просто жестокий, он не мог все же решиться стрелять по безоружной массе людей, не переломив внутри себя невидимого запрета.