няет на деревенском гульбище их девку-красавицу. Стихотворение с сюжетной стороны

банально, но выполнено живописно, в первой части музыкально-игриво — «как будто

само родилось из тальяночных наигрышей» (Евг. Евтушенко). На этом можно было бы

закончить разговор об «Ухаре-купце», если бы не пронзительный драматический

аккорд, который его заключает: «Кем ты, люд бедный, на свет порожден? Кем ты на

гибель и срам осужден?» — две строчки, взрывающие заурядность происходящего,

заставляющие вздрогнуть читателя, почувствовавшего обыденную тоску жизни

простолюдина.

«Тоска его звучала в стихах энергией великого народного духа, силой энергичных

своих слов, пережитых всем сердцем», — писал о Никитине Иван Бунин. Эти слова

можно отнести и к другим произведениям нового сборника особенно к «Старому

слуге» и «Дедушке». В первом стихотворении рассказана щемящая история

безропотного старика, обвиненного в краже барской серебряной ложки; всю жизнь

гнул спину верный слуга на господ, но вот попал в немилость:

Плакал бедняк, убивался, Вслух не винил никого: Раб своей тени боялся, Так

напугали его.

Прогнанный и поруганный старик залил обиду вином и замерз на пути в родное

село. Бесхитростно и несколько даже дидактично в простой этой притче вспыхивают

стихи большого общественного накала: «Господи! горе и голод... Долго ли чахнуть в

тоске?..» Или: «Волюшка, милая воля, Где же твой свет запропал?..» — в таких строках

созревала антикрепостническая лирика автора «Постыдно гибнет наше время!..»,

«Тяжкий крест несем мы, братья...» и других бунтарских произведений, скрытых от

читателей почти на полвека.

52

Влечение к старым и малым героям-беднякэм — характерная примета творчества

поэта, можно сказать, крайние, полюса его видения народной драмы. И первое место в

этом ряду занимает «Дедушка»:

Лысый, с белой бородою,

Дедушка сидит. Чашка с хлебом и водою

Перед ним стоит. Бел, как лунь, на лбу морщины,

С испитым лицом. Много видел он кручины

На веку своем.

«Дедушка» не одно десятилетие включался в школьные хрестоматии и заучивался

наизусть, воспитывая в разных поколениях сострадание к немощной старости; к

сожалению, подобные вещи потом исчезли из учебников, постепенно, увы, таяло в

людях и милосердие, разумеется, дело тут не во всесильности искусства, но верно и то,

что небрежение к его нравственно-историческим урокам даром не проходит...

Патриархальный мотив в «Дедушке» нисколько не нарушает и сегодня его

человеческого и художественного обаяния, которое пленяло в свое время Н. А.

Добролюбова, а позже многих русских критиков и писателей.

О детстве Никитин писал меньше —г и это понятно: ему самому не довелось

испытать полноты счастья ранних лет. Однако тема эта присутствует и в сборнике L859

г. Лучшее ее выражение — стихотворение «Детство веселое, детские грезы...». Трудно

удержаться* чтобы не привести отрывок из этой «песни», наполненной незатейливым

крестьянским бытом и музыкой «страшной» сказки, которую няня рассказывает своему

«соколику»:

Прогнали СОИ-.МО& рассказы старушки.-Вот я в лесу у порога избушки; Ждет к

себе в гости колдунья седая — Змей подлетает, огонь рассыпая. Замер лес темный, ни

свиста, ни шума. Смотрят деревья угрюмо, угрюмо! Сердце мое замирает-дрожит...

Зимняя вьюга шумит и гудит.

Такая пленительная непосредственность дается только большому художнику,

влюбленному в «малый» человеческий мир. Сохранилось немало воспоминаний

воронежцев, передающих, как добр и естествен был поэт в общении с ребятами. «Когда

мы с матерью бывали у Никитиных, — рассказывает А. А. Зубарев, — я заходил к

Ивану Саввичу в комнату. Он любил детей; я был светловолосый, и Иван Саввич звал

меня «седым». «Ну, седой, пей чай!» — скажет, бывало, мне и поставит передо мной

стакан чая на стол...» Если собрать вместе подобные мемуары, получится неожиданная

любопытная книжка о Никитине-педагоге, впрочем, он таковым и являлся и в своем