телю, тем более, что он, хитрец, заклинал своего бескорыстного комиссионера не

ходить пешком, а брать карету, для чего умолял принять прилагаемые деньги.

Солидный министерский чиновник, обремененный «египетской работой» и семьей,

обладатель золотой медали Русского географического Общества и прочих научных

наград, автор и составитель готовящегося в ту пору капитального труда «Городские

поселения в Российской империи» и проч. и проч., после службы в своем присутствии

брал дрожки (конечно, за свой счет) и объезжал книгопродавцов, уговаривая их «делать

доверие» своему беспокойному воронежскому другу.

Помощь Н. И. Второва благотворно сказалась на росте доходов и популярности

никитинского книжного магазина и кабинета для чтения при нем. Позже добровольные

комиссионерские обязанности взял на себя московский историк, библиограф, затем

бессменный издатель журнала «Русский архив» П. И. Бартенев. Пётр Иванович содей-

ствовал укреплению связей Никитина с московским издателем и книготорговцем Ф. И.

Салаевым, через которого литература, выходившая в Петербурге, транзитом отправ-

лялась в Воронеж. Ф. И. Салаев, не в пример некоторым своим коллегам, относился к,

делу добросовестно, уважал Никитина «как честного и благородного человека...».

Нельзя того же сказать о петербургском книжном дельце

Н. А. Сеньковском, оказавшемся посредником прижимистым, неаккуратным и,

мягко говоря, лукавым. Бывало, Иван Саввич получал от него коленкор, годившийся не

на переплеты книг, а на подкладку кафтанов, портфели не для ношения чиновниками,

бумаг, а, скорее, для базарной провизии, циркули не для измерений, а для

использования вместо молотков; известен случай, когда ловкач Сеньков-ский, дабы

сбыть с рук лежалый товар, без ведома Никитина «всучил» ему несколько экземпляров

книги «Молочные коровы».

В ответ на просьбу Никитина Н. А. Сеньковский прислал ему из Петербурга такого

приказчика, от которого Иван Саввич, мечтавший о расторопном и грамотном по-

мощнике, не чаял как избавиться. Прибывшая «столичная штучка», называвшаяся

Григорием Чиадровым, будто бы явилась из пустейшего водевиля. Судите сами: не

только русской литературы, но даже и правописания бывший содержатель какой-то

захудалой гостиницы не знал, о его сведениях во французском говорить вообще не

приходится; в лавке у Сеньковского он, оказывается, продавал книги «по нумерам».

При всем этом новоявленный горе-приказчик был о себе высокого мнения и не без

самохвальства говорил, что он послал в «Современник» статью о «крестьянском

вопросе» («...да вот до сих пор что-то нет о ней слуху. .»). «Со стороны эта история

смешна, а меня она заставляет краснеть, — жаловался излишне доверчивый Никитин.

— Книжный магазин — не дегтярная лавка, где всякая нелепость прощается продавцу

потому, что он не более, как дегтярь, — и только». Несколько месяцев Иван Саввич

терпел этого бестолкового малого, но, когда тот показал себя еще и жестоким

человеком, в кровь избив мальчика для мелких услуг при магазине, пришлось с ним

расстаться.

Расстался Никитин и со своим компаньоном Н. П. Курбатовым. Сюжет, как выше

уже упоминалось, здесь иной: если в случае с Чиадровым попахивало хлестаковщиной

с неприятным душком Ноздрева, то Курбатов напоминал другого гоголевского

47

персонажа («...я останусь Маниловым...»— признавался он однажды М^. Ф. де Пуле).

Действительно, он не мог одеться без лакея, шагу ступить без прислуги. Никитин уже в

самом начале своих деловых отношений с Николаем Павловичем верно угадал его сущ-

ность: «...неужели Курбатову суждено кончить свой (век), как кончает у нас большая

часть: жить в деревне, говорить о правде, гласности, прогрессе и наедать живот?

Грустно!» В апреле 1859 г. бывший компаньон укатил за границу Этому предшествовал

неприятный инцидент, о котором остался след в черновом письме Никитина. Из него

видно, что «милостивый государь» Николай Павлович оказался не на той нравственной

высоте, на которую возвел его поэт при первом знакомстве. Будущий судебный