К. Михайловский писал: «Кулак, торгаш и вообще человек данной среды сидел в

Никитине уже так сильно, что неопределенная проповедь добра, красоты и истины не

могла сделать в нем какую-нибудь радикальную перемену». Несправедли-

вее и грубее не скажешь. В 30-х годах вульгарные социологи не раз

эксплуатировали эту мысль, бросая тень на личность и творчество народного поэта.

Время внесло свои коррективы и показало вред запальчивых максималистских

«отметок» как безудержных ревнителей изящной словесности, так и прямолинейных

стражей «мужицкого» искусства.

43

Художественная и действительная правда лиро-эпического создания поэта

выдержала серьезное испытание. «Вершиной всех собранных в жизни наблюдений над

удушающей средой торгашества и мещанства, — писал в 1972 г. поэт Всеволод

Рождественский, — явилась самая значительная из поэм Ив. Никитина — его «Кулак»,

обес: печившая ему широкую литературную известность. Она написана страстно и

беспощадно.--Редко кто в то время достигал такого глубокого анализа человеческих

отношений в мире эгоистических выгод и чистогана, в затхлой среде, где все

определяется'властью денег, где женщине угото-' вана горькая подневольная участь, а

сами «хозяева жизни» доходят в конце концов до полного разложения личности и

ничтожества, раздавленные более сильными представителями своего же хищнического

сословия».

книжный магазин

«Кулак» принес Никитину не Только известность, но и неплохой^ доход

(хлопотавший по этому делу Н. И. Второв «потянул», как он говорил, с издателя 1237

рублей серебром). У Ивана Саввича появилась надежда оставить постоялый двор и

взяться за какое-либо более спокойное занятие, тем более что старые его хвори опять

возобновились. «Моя единственная цель, мое задушевное желание —' сбросить с Себя

домашнюю обузу, — писал поэт-дворник, — отдохнуть от ежеминутного беганья на

открытом воздухе в погоду и непогодь, от собственноручного перетаскивания

нагруженных разною разностью саней и телег, чтобы поместить на дворе побольше

извозчиков и угодить им, отдохнуть, наконец, от пошлых полупьяных гостей, звона

рюмок, полуночных криков и проч. и проч.».

Вначале явилась идея купить по соседству продававшийся с торгов каменный дом

для сдачи его в аренду. Но денег не хватало. Никитин подумывал даже передать како-

му-нибудь дельцу полное право на издание «Кулака», чтобы выручить недостающую

сумму, но проект не удался.

П

Выход из положения подсказал добрейший Н. И. Второв, предложивший другу

стать агентом создававшегося тогда в Петербурге акционерного Общества

распространения чтения. Сама мысль была благая, но не имела прочной материальной

основы, да и начинание на поверку оказалось весьма шатким, так как устроители не

спешили вкладывать капитал в добрую, но экономически хрупкую затею.

Наконец после долгих споров и сомнений Никитин решил открыть в Воронеже

книжный магазин с библиотекой-читальней при нем. Некоторые друзья Ивана Саввича

даже испугались и возмутились: как же так? Известный поэт и вдруг — за прилавок, —

конфуз, да и только! Милые ревнители изящного забывали, что их приятель уже пят-

надцать лет торгует овсом и сеном на постоялом, дворе...

Но опять «проклятый вопрос»: где взять недостающие деньги? Ведь с имеющимися

средствами можно открыть лишь жалкую лавку, которая быстро прогорит, тем более

что в Воронеже уже имелись три книжных магазина Кашкина, Семенова и Гарденина.

Иван Саввич не отступал, метаясь в поисках займа от одного богача к другому.

Выручил его уже не в первый раз промышленник-откупщик В. А. Кокорев, давний

петербургский знакомый Н. И. Второва, фигура любопытнейшая не только в истории

российского экономического предпринимательства, но и в радикально-оппозиционном

движении тех лет. Достаточно сказать, что имя этого энергичного воротилы значилось

как «опасное» в досье III жандармского Отделения, а смелые речи его пугали

правительство (за пропуск публикации одной из них поплатился упоминавшийся уже

цензор Н. Ф. фон Крузе). В. А. Кокорев, несмотря на свои солиднейшие деловые