следователь не прочь был посплетничать, свести копеечные счеты, покричать о своих

трудах в первые месяцы книготорговых связей с Никитиным. Письмо это, скорей всего,

так и оста'* лось неотправленным, и разошлись они мирное

Некрасивая история компаньонства Н. П. Курбатова — всего лишь штрих

провинциальных нравов. Нужно было иметь крепкие нервы, чтобы не обращать

внимания на местные сплетни, подогреваемые книгопродавцами-конкурентами. Тон

здесь задавал купец Гарденин, предприятие которого на страницах «Русского

дневника» характеризуется как «грубая спекуляция». Сам поэт однажды так оценивал

здешние дрязги различных «партий»: «Проснулась зависть, зашипели самолюбия,

выползли на свет разные микроскопические гадины».

Но больнее всего воспринимал поэт-купец несправедливые укоры друзей, особенно

И. А. Придорогина, со свойственным ему темпераментом и младенческой впечатли-

тельностью обрушившегося на «милого Савку» за то, что он якобы забросил

сочинительство стихов и весь отдался торговле. «Придорожка» (так его называли в

узком кругу) с любовной тревогой описал один будничный день Ивана Саввича: «Часов

с 5-ти утра или даже и ранее — от слабости совсем у него нет сна — напившись чаю и

молока, он, как тень, бродит по улицам. Возвратившись к себе, усталый, он садится за

счеты и коммерческие письма. В 8 часов он отправляется в свой магазин, где и

пребывает до самого вечера. Оттуда он возвращается до того устат лым, что едва

бывает в состоянии дотащиться до дома, и, несмотря, однако, на все это, он снова

принимается за счеты и выкладки. Наконец, измученный такою усиленной работой, он

ложится в постель, но сон не приходит к нему. .»

Узнав, как губит себя н свой талант Никитин, взволновался и Н. И. Второв, даже

отказавшись выполнять поручения друга по книготорговой части. Иван Саввич в ответ

разразился посланием, пожалуй, одним из самых драматиг ческих в его переписке: «Вы

ставите меня в разряд торгашей» — с глубокой обидой писал он, — которые, ради

приобретения лишнего рубля, не задумываются пожертвовать своей совестью и

честью. Неужели, мой друг, я упал так низко в Ваших глазах? Неужели так скоро я

сделался мерзавцем из порядочного человека?» И далее следует исповедь поэта-

разночинца, труженика с очень неласковой судьбой. Художник-реалист, он и в

житейской прозе был далек от идиллических утопий, которые пытались рисовать

близкие люди.

Никитин опять выстоял, не сломался. А вот Иван Алексеевич Придорогин сгорел,

как говорится, в одночасье. Простудился и умер в ноябре 1859 г. А ведь еще недавно

проявлял кипучую деятельность, будучи в Петербурге, продвигал кандидатуру

Никитина в комиссионеры Академии, наседал, чтобы тот высылал проект контракта

через посредство академика А. Н. Власова («Да нельзя ли поскорее, а то ты настоящий

увалень, прособираешься еще года три...»); ворчал на его бухгалтерские занятия, но тут

же и вдохновлял («Торгуй, новый купец, копи копейку! А затем махнем с тобою за

границу, объездим целый свет, все увидим, высмотрим...»). Поэт остро переживал

внезапную трагедию: «Увы! жизнь ничем его не вознаградила, — писал он Н. И.

48

Второву о кончине друга, — ничего не дала ему, кроме печали, и страдалец умер с

горьким сознанием, что сам он не знал, зачем жил...»

Меж тем дело шло своим чередом. Магазин завоевывал все более прочную

репутацию, росло число подписчиков, особенно среди учащейся молодежи, среди них

наиболее активными завсегдатаями читальни стали воспитанники Воронежского

кадетского корпуса: спасибо М. Ф. де Пуле, С. П. Павлову, Н. С. Тарачкову — они

оказались хоро^ шими пропагандистами книги среди своих питомцев: Содействовал

успеху никитинского предприятия и добрый знакомый поэта, преподаватель

юнкерского училища Николай Степанович Милашевич. «...Любовь к науке и чтению

быстро охватывает юнкеров...» — писал военный педагог.

Благодаря стараниям Никитина, свежие столичные журналы поступали в Воронеж

спустя не более «едейй (!) после выхода. «Журналы берут нарасхват, — замечал

книжник-просветитель, — так что нет возможности ^й$взй*Гг ворить требование