вещи!» — сказал Второв друзьям, не решаясь, видно, прямо упрекнуть автора и тем

самым оскорбить его искренний порыв. Никитин узнал о возмущении друга и забросил

свое одописание.

Крымская кровавая эпопея кончилась для России бесславно. «...Севастополь ударил

по застоявшимся умам», — писал историк В. vO. Ключевский. Раздались голоса о

необходимости либеральных реформ, появились всякого рода «записки», авторы

которых призывали покончить с крепостным правом. Заметнее других прозвучали

«Голоса из России», пришедшие из Лондона усилиями А. И. Герцена и Н. П. Огарева. С

глаз Никитина тоже будто спали пелена. «После битвы с внешним неприятелем, —

пишет он, 25 марта 1856 г. А. Н. Майкову, — пора нам, наконец, противостать врагам

внутренним — застою, неправде, всякой радости и мерзости».

Поэт включается в противостояние общественных сил и пишет стихотворение,

которое вызовет бурную противоречивую реакцию и разделит круг его друзей и

знакомых на два лагеря. Он создает своего знаменитого «Пахаря»:

С ранней зорьки пашня черная Бороздами подымается, Конь идет — понурил

голову, Мужичок идет— шатается...

Уж когда же ты, кормилец наш, Возьмешь верх над долей горькою? Из земли ты

роешь золото, Сам-то сыт сухою коркою!

Труден хлеб земледельца, на каждом шагу его подстерегают то .непогода, то

прижимистые купцы; заканчивая скорбный монолог, поэт восклицает:

Где же клад твой заколдованный, Где талан твой, пахарь, спрятался? На труды твои

да на горе Вдоволь вчуже я наплакался!

24

Никитин опасался за «Пахаря», предчувствуя сопротивление казенных

литературных надсмотрщиков. «Жаль, если цензура не пропустит. . — беспокоился он

в письме к А. А. Краевскому. — Я, как умел, смягчил истину; не так бы нужно писать,

но лучше написать что-нибудь, нежели ничего, о нашем бедном пахаре».

Приглядывавший за «поведением» «Отечественных записок» цензор запретил печатать

стихотворение, недовольный его «мрачным колоритом». Лишь через год «Пахаря»

/далось опубликовать в «Русской беседе».

Никитин не первый обратился к теме русского земледельца. Двадцать лет назад

прозвучала «Песня пахаря» Алексея Кольцова. Но в ней рисовался трудовой крестьян-

ский праздник, мужику было «весело на пашне». Никитинское видение пахаря иное:

усталое прячется солнце, в подсознательной памяти крестьянина то град, то жара... В

ритме «Пахаря» монотонность и тяжесть; краски поля поблекли, им соответствуют и

словесные тона — тускловатые, прозаически-будничные.. Всего в девяти строфах

целая мужицкая эпопея?

Критики «Пахаря» вновь напомнили его автору о Кольцове. Действительно,

аналогия естественная, да и как ей не. быть, если Никитина так многое роднило с его

старшим собратом: схожесть судьбы, общие знакомые (А. Р. Михайлов, П. И.

Савостьянов, И. А. Придорогин и др.), родные места, даже литературный авторитет у

них был один — Белинский. Свои симпатии к Кольцову Иван Саввич выражал не раз;

кольцовский «Лес» был его любимым произведением, восхищался он и «Косарем».

Удивительно, что до сих пор не выяснено, встречались ли они в Воронеже.

Идейно-художественное родство поэтов-земляков отмечалось многократно. Важнее,

думается, указать на их отличие. Его помогает выяснить одно глубокое замечание Бе-

линского: * «...влияние великого поэта заметно на других поэтов не в том, что его

поэзия отражается в них, а в том, что она возбуждает в них собственные их силы: так

солнечный луч, озарив землю, не сообщает ей своей силы, а только возбуждает

заключенную в ней силу. .» Пример Кольцова действовал на Никитина вдохновляюще,

но автор «Пахаря» «откланяйся» поэтической ..манере своего земляка уже на раннем

этапе творчества.

Никитин отличается от Кольцова, как вечерняя заря от утренней, не потому, что

последняя краше, — каждая хороша по-своему, и тем более не потому, что он «суме-

речный» поэт (как раз к «утреннему» мотиву он обращался охотнее). Никитин

рациональнее, эпичнее, сдержаннее, в его лирическом стихе меньше полутонов, он