жаден до целого так же, как озябшему не до красивого платья, а голодному — не до

деликатесов. Это не значит, что в своей художественной системе он беднее. Он иной по

стилю мышления, тематическими привязанностям, лирической стихии сюжета,

композиционному построению.

И если говорить о чьем-то влиянии в «Пахаре», то, наверное, Некрасова, да и то с

оговорками. В пору, о которой идет речь, им еще не были написаны «Размышления у

парадного подъезда», «Песня Еремушке», «Железная дорога» и другие произведения,

ставшие народными.

В письме к Второму от 20- сентября 1857 г. Никитин делится приятной новостью:

«Некрасов у меня есть, не утерпел — добыл, — сообщает он о приобретении «Стихо-

творений» издания 1856 г. и добавляет:— Да уж как же я его люблю!» Это не

единственное свидетельство внимания к «музе мести и печали». Симпатию к ней

внушал Никитину авторитетный для него А. Н. Майков, писавший воронежцу 20

октября 1854 г. из Петербурга: «Одна только душа здесь* есть поэтическая — это

Некрасов...» Иван Саввич мог знать о нем из доверительного источника. Вот как

вспоминал об этом литератор' Ф. Н. Берг: «Еще в воронежском кружке... мне привелось

наслушаться много разных толков о Некрасове. Глава; если можно так сказать, этого

25

кружка Н. И. Второв был в родстве с одним юным студентом, жившим вместе с

Некрасовым на одной квартире и поддерживавшим оживленную переписку с своим

родственником... Старые письма его, довольно длинные, неоднократно прочитывались

местами вслух — в них полушутливо-полусерьезно обрисовывались крайняя нужда и

лишения молодых людей». Мемуарист рассказывает, что некоторые стихотворения

Некрасова во второв-ском кружке заучивались наизусть. Симпатии Второва к поэзии

главы «Современника» несомненны, в архиве сохранились его собственные списки

произведений Некрасова, в частности «Родины», а в каталоге второвской библиотеки

значится некрасовский сборник 1856 г. Очевидно, что свою любовь к поэту Второв

передавал и Никитину.

Но в кружке воронежских интеллигентов были и противники Некрасова. Один из

самых- ярых — А. П. Норд штейн, «человек хладнокровный, но любящий и понимаю-

щий», как характеризовал его близко знавший А. Н. Майков.

Никитин питал самые дружеские чувства к НорДштей-ну, почитая его за

«благороднейшее существо». Но их поссорил «Пахарь». 26 апреля 1856. г. конфликт

уже обозначился: «...в стихотворениях ваших, — заявляет Нордштейн в письме к

«милому Ивану Саввичу», — вы изменили и взгляд и лад и стали упорно писать какие-

то некрасовские едкие сарказмы».

25 марта 1857 г. Нордштейн высказался вполне* «Я опять о «Пахаре». В нем не

предмет коммунистский, а мысль коммунистская», затем следует целая программа

славянофильско-эстетского толка, бичуются Герцен и его сторонники как заклятые

«враги России»,

Нордштейн со свойственным ему прямодушием й поверхностностью суждений

(«...я человек небыстрого ума», — аттестует он себя) выразил те идеи, которые в более

изящном философском оформлении старался привить Никитину А. Н. Майков.-В

одном из писем он поучает своего воронежского ученика: «...произведения партии,

своего времени, живут лишь минуту и умирают... Пусть вокруг нас кипят и враждуют

страсти; наш мир — художество...»

А что же Никитин? Он уже не тот робкий стихотворец, который два-три года назад

послушно внимал, своим наставникам. Жаль, что его письма к Нордштейну не со-

хранились, но все-таки корреспонденция последнего позволяет судить о позиции

автора «Пахаря».

Поначалу Никитин сопротивляется в шутливо-дружеском тоне, но, по мере

усиления нападок доброжелателя, его защита становится все более серьезной и

твердой. Он не разделяет патриархально-славянофильских теорий своего оппонента, не

соглашается с тем; что «Запад гниет». Расхождения между взглядами Никитина и

Нордштейна становятся настолько непреодолимыми, что последнему пришлось

признать: «Общие интересы для нас исчезли...»

«не читать — значит не жить»