Когда они вернулись, Эльшан присел рядом с нами на покинутый кем-то из танцующих стул и сказал:

– Я тут все Машу уговаривал, пока мы танцевали, говорю: хватит дома сидеть, у нас в Госдуме работать некому.

Разумеется, это была шутка, но Маша вспыхнула.

– Да я же говорю, что я ничего не могу, – возразила она, – я же учитель математики, а не референт какой-нибудь.

– Ну и что? Нам нужны молодые, энергичные, грамотные. Что ты, референтом не сможешь быть? Ну, подучишься немного. У вас в районе прекрасный ведомственный детский сад.

– Нет, я до трех лет Игорька в детский сад не отдам, – в ее глазах появился знакомый мне упрямый блеск.

Ишханов не стал спорить.

– Нет, так нет, дело хозяйское, – согласился он, – но в чем проблемы? Можно работать не весь день, чередоваться с Алексеем – он человек свободного режима. Нужно, ребята, нужно уже что-то решать с работой! До трех лет сыну меньше года осталось, неужели, Маша, ты в школу собираешься вернуться? Сколько, кстати, ты проработала после университета, если не секрет?

– Год, наверное. Нет, чуть больше, потом ушла в декрет.

– По скрытой статистике из всех проработавших больше пяти лет учителей нет ни одного психически нормального. Алексей, а ты что скажешь?

Взглянув на возбужденное танцами, праздничной атмосферой и легким вином лицо жены, я пожал плечами:

– Это уж Маше самой решать.

Если честно, я полагал, что все это пустая застольная болтовня, но к моему удивлению после Нового года Маша уволилась из школы и оформилась на работу к Ишханову. В первые три дня она бегала с документами, на четвертый, наконец, приступила к работе и, вернувшись домой, в крайнем возбуждении начала рассказывать:

– Представляешь, Леш, мне дали три маленькие статьи и попросили подготовить по ним доклад. У меня получилось жутко плохо, так стыдно! Ишханов заходил к нам в отдел, посмотрел, говорит: «Для начала отлично!». Так стыдно! Знаешь, меня с той недели посылают на курсы референтов, на два месяца. Но мне кажется, у меня ничего не получится, я такая тупая, мне только легкие науки всегда давались – математика, физика.

– Ишханов что, приезжал к вам на Шаболовку?

– Ой, я же забыла тебе сказать – меня сегодня перевели, я теперь на Баумановской буду сидеть. Мне уже даже постоянный пропуск выдали – ну, в тот бывший секретный объект, куда тебя всегда под конвоем провожают.

– Позволь, меня, значит, под конвоем, а тебе постоянный пропуск? Мое мужское самолюбие ущемлено. И почему вдруг тебя перевели? Ишханов и Гюля говорили, что ты будешь на Шаболовке.

– Да какая разница! – Маша равнодушно пожала плечами.

После двух с лишним лет пребывания в ограниченном пространстве она с головой окунулась в бурлящую жизнь – курсы, работа, звонки от новых знакомых и коллег. И, конечно, новые шмотки.

Как-то днем, уложив Игорька отдыхать, я в ожидании Маши полез в шкаф, чтобы отыскать свой костюм, но запутался в ее новых нарядах и даже не слышал, как она вошла.

– Ой, Лешик, ты где там прячешься? От тебя один зад остался.

– Где мой светлый костюм? В этом барахле ничего не найдешь, ты стала жуткая тряпичница, – выпростав голову из-под вороха одежды, сердито сказал я, – раньше тебя силой нужно было заставлять ходить по магазинам.

– Я всегда любила одеваться, – наивно призналась она и полезла в шкаф, – просто никогда денег не было. С самого детства, если ходила по магазинам, то покупала самое дешевое. Это Катя с Ленкой могли на все наплевать – потратить за один день всю зарплату, а потом две недели деньги у мамы одалживать, да еще ругались, что у меня нет вкуса. А, вот твой костюм, я на него свою кофту повесила.

– Позволь, но уж я-то тебя деньгами никогда не ограничивал!

– Ну, Леш, ну ты не понимаешь, мне неудобно было тратить на себя твои деньги!

– Ты дура или как?

Я даже плюнул с досады и с размаху швырнул так долго разыскиваемый костюм на спинку кресла.

– Лешенька, не сердись, просто я рада, что могу одеться и не отрывать деньги от семейного бюджета. Посмотри на мой новый деловой костюм, разве у меня нет вкуса?

Она подняла руки и повертелась, чтобы представить на мой суд свою обновку – обтягивающие коричневые брючки и того же цвета изящный пиджачок, из-под которого выглядывала кремовая блузка. Вкус у моей жены, несмотря на уверения ее сестры Кати, был, и она прочла однозначное одобрение ему в моем изменившемся взгляде. Ее нежные руки обхватили мою шею, губы прижались к моим, и, опасливо прислушавшись к сонному сопению Игорька, мы опустились прямо на ковер.

– У тебя абсолютно никакого вкуса, – прошептал я ей в самое ухо, – давай, все это поскорее снимем!

В один из майских вечеров, когда я переустанавливал дешифрующую программу на компьютерах в офисе на Ленинском, мне неожиданно позвонила Лялька – не со своего телефона, боялась, и не без основания, что я просто не отвечу на ее вызов.

– Алеша, привет, у меня к тебе очень срочное дело, не вешай, пожалуйста, трубку!

– У нас с тобой нет никаких дел, я занят до свидания, – я уже собирался отключиться от этой ненормальной, и она, поняв это, отчаянно завопила мне в самое ухо: