– С Шебаршиным у меня контракт, – вяло возразил я.

– Не думаю, чтобы он возражал, от наших с ним добрых отношений многое зависит.

На мгновение наши взгляды пересеклись, и я все понял. Нет, не из-за Ляльки Шебаршин желал от меня избавиться – я был тем дополнением к откату, которое Эльшан потребовал от фирмы за предоставление госзаказа.

Не могу сказать, что работа госслужащего, кем я теперь стал, была синекурой. В первые два месяца я провел ряд семинаров под названием «Современные способы защиты информации» для ребят, внедряющих ССВ на местах. Группы собирались в офисах на Баумановской и Шаболовке, я рассказывал об основных принципах установки ССВ на главном компьютере и прочих нюансах, но, думаю, никто из слушателей представления не имел о настоящей задаче программы.

Впоследствии не у всех установка прошла гладко, в течение двух месяцев мне приходилось неоднократно вылетать на места, и я мог смело утверждать, что границы владений Ишханова весьма обширны.

С утра я работал дома, ехал в свой основной офис на Ленинском проспекте часам к пяти и там занимался переустановкой дешифрующей программы на пятнадцати компьютерах Гюли – сбором информации занималась именно она, а с Ишхановым мы почти не встречались. Правда, случалось, он звонил мне ночью, и просил приехать на Баумановскую – там, в огромном здании с военизированной охраной, находился его основной офис.

Здание и охрана сохранились с советских времен – прежде здесь работало мощное секретное предприятие. Бюро пропусков на входе, как это ни странно в наше время, работало круглосуточно. Изучив мой паспорт, мужчина в форме выдавал мне пластиковую карту, с которой я входил в лифт и, приложив карту к зеленому глазку, поднимался именно на тот этаж, куда мне было положено. Другой охранник встречал меня у выхода из лифта, сканировал мою карту и пропускал в коридор, ведущий к кабинету шефа. Дверь в кабинет открыть мог только сам Ишханов изнутри, и делал он это лишь после того, как я прикладывал карту к глазку сканнера. Маша, которой я потехи ради, об этом рассказал, смеялась, но и тревожилась.

– Алеша, во что же ты такое ввязался?

– Как во что – я госслужащий, работаю в команде депутата.

– Почему депутата охраняют, как крестного отца мафии?

– А что, в России это не одно и то же?

– Ты сказал, что расплатился с Шебаршиным. За что Ишханов дал тебе такие деньги?

– Нам не все равно? Дают – бери, бьют – беги.

– Нет, я серьезно! Ты что-то от меня скрываешь? И по ночам тебя дергают.

– Ладно, признаюсь: работаю киллером, по ночам выполняю заказы, – пошутил я, отодвинул пустую тарелку и, поднявшись, чмокнул ее в нос. – Спасибо, Машуня, все было очень вкусно. Не волнуйся, все хорошо, в конце августа возьму на три недели отпуск и повезу тебя заграницу. А сейчас мне пора, я побежал.

К сожалению, благие намерения чаще всего неисполнимы, и заграницу в августе нам поехать не удалось – у Игорька, которого мы привезли в Тамбов, чтобы оставить у Машиной матери, начался понос, и поднялась температура. Он, не переставая, кричал, не слезал с горшка, и его вырвало, когда одна из сестер Маши, считавшая себя асом во всем, что касается детей, попыталась напоить его водой. Врач «Скорой», которую мы вызвали, поставила диагноз «дизентерия» и совсем было уговорила нас положить его в инфекционное отделение, но тут вмешались бабушка и обе Машины сестры, наговорили столько ужасов про местную больницу, что мы схватили ребенка в охапку, и в тот же день самолетом вернулись в Москву.

Прилетели вечером и с утра собирались вызвать районного педиатра, но на следующий день Игорек поднялся абсолютно здоровым, взгляд у него был веселым, содержимое горшка плотным. Старушка-доктор, к которой мы его все-таки отвели, дала, конечно, направление на анализ, но при этом сказала:

– Мое мнение такое, что он у вас просто чувствителен к перемене климата. Бывают такие дети – лет до четырех-пяти их с места лучше вообще не срывать. Москва, Подмосковье, дачку где-нибудь снимите, а далеко лучше не возить.

Перспективы для нас выходили не очень радужные – теща в Москву сидеть с Игорем не приедет, у нее в Тамбове с огородом и еще двумя внуками хлопот по горло, моя мама из Владивостока тем паче. С чужим же человеком оставить ребенка на месяц или даже две недели Маша в жизни бы не согласилась. Так что сидеть нам было и сидеть в Москве еще два-три года, как минимум.

Вопрос с дачей решили отложить до следующего лета – начинался сентябрь, и ждали, что скоро похолодает. Однако осень выдалась на удивление сухая и теплая. К двадцатым числам бабье лето было еще в самом разгаре, и последний день своего отпуска я допоздна гулял с Игорьком в парке – Маша после обеда выгнала нас из дома, чтобы сделать генеральную уборку. Игорь играл в песочнице вместе двумя малышами своего возраста, а я сидел на скамейке под раскидистым дубом и следил, как дворник-таджик расчищает дорожку, сметая на край тропы желтые листья. Подставив ноги теплым солнечным лучам, я так пригрелся и размяк, что не сразу отреагировал на звонок мобильного в кармане.

– Леха, привет, ты уже в Москве или на Эйфелеву башню взбираешься? – хохотнул мне в ухо веселый и хмельной голос Сани.

– А? Это ты, Саня? – я не стал ему объяснять, что дальше Тамбова так и не съездил, лишь сказал: – Да, я в Москве, привет.

– Спишь что ли? А у меня новость, Лялька велела вам с Машей первым сообщить: у нас сынок родился. Три восемьсот, рост пятьдесят пять.

У меня задрожали руки, и понадобилась вся моя выдержка, чтобы спокойно и ровно ответить:

– Ну…что ж, поздравляю.