Что будет с Йозефом, у которого никого нет? С Джуд, которая любит апельсины? С Роуз, которая устала о жизни в свои семнадцать? Альберт не пропадет, если не будет пить, а остальные?!

Я вошла в ординаторскую сказать доктору, что часть больных я обошла. Но увидев доктора поняла, что политическая ситуация снова изменилась. От доктора веяло словами "заговор" и "подполье" за версту.

Ван Чех уже не сидел за бумагами, они были раскиданы в беспорядке, он бегал по кабинету, потирая руки и поглаживая усы.

–  Наконец-то! Ты там полбольницы обойти решила?! Я уже хотел поводыря тебе присылать, мало ли ты заблудилась или дорогу забыла, - набросился на меня доктор. Он очень суетился и торопился, но говорил шепотом, срываясь на бас, - Я придумал, что мы можем сделать! Садись!
– ван Чех протащил меня через ординаторскую и усадил. Я не сопротивлялась - себе ж дороже выйдет.

–  Почему ты не спрашиваешь, что я придумал?!

–  Сами все расскажете. По глазам вашим вижу, что что-то грандиозное, - спокойно ответила я.

Ван Чех обиженно на меня посмотрел и поджал губу. Он помолчал, сделал еще кружочек по кабинету и буквально подскочил ко мне, поскользнулся на какой-то карте, чуть не упал, я сидящая на стуле, удержала доктора от удара об пол. Ван Чех склонился ко мне и зашептал:

–  Я подумал. К черту всю эту документацию. Зачем ее сдавать? Все равно все архивы будут уничтожены. Наша информация должна либо храниться в условиях жестокой секретности, либо быть уничтожена. Так вот. Я не сдам документацию вообще. За две недели мы что-то еще успеем. Хотя бы закрепить то, что уже сделано! А после… Брижит, после мы не бросим своих больных. Черт с ней с реквалификацией, я получу ее палец о палец, не ударив, а за тебя замолвлю словечко. Это будет чистая формальность.

Вот что я предлагаю. Мы будем проводить терапию у больных на дому. А что делать? Конечно, это будет не так удобно, как в стационаре, придется поездить, да и в случае чего ночью им никто не поможет… Но мы не бросим их, Брижит, не бросим!
– впервые я видела доктора таким напуганным, радостным и возбужденным одновременно. Ван Чех, кажется, сам себя боялся в этот момент.

–  А что нам будет, если вдруг нас поймают?
– осторожно спросила я.

–  Черт его знает! В постановлении ни слова о том, что мы не можем вести частную практику. Могут спросить налог на прибыль, но нам больные, ни цента платить не будут, поэтому с налогом пусть подавятся… Упрекнуть нас в чем-то будет трудно: лицензия есть, деятельность психиатров в частном порядке не запрещена, а, следовательно, разрешена, и, я умываю руки… Они не смогут ничего плохого сделать. Ну, может, штраф выпишут за какую-нибудь придирку. Например, за то, что у тебя халат не накрахмален как следует. Штраф всегда можно оспорить… Тут, правда, либо нарвешься на еще больший штраф, либо тебя оправдают… Но мы слишком сильно вперед забегаем, или мне кажется?

–  Не кажется, - согласилась я.

–  Как тебе идейка?

–  Вы больной.

–  Нет. Я - фанат!
– гордо ответил доктор, - Разве у тебя самой-то сердце кровью не обливается над ними?

–  Еще как!

–  То-то. У тебя аж слезы на глазах были, когда ты вошла. Поэтому будем делать, как я сказал, - хищно зашипел доктор.

–  А сейчас что?

–  Продолжай обход, все как делала раньше, готовь их к мысли, что они выйдут из этих стен. Я не хочу, чтобы психозы возникали на фоне банального стресса от перемены места, - сказал доктор.

–  А вы чем займетесь?

Доктор иронично на меня посмотрел.

–  Начальство тут я… Я буду начальствовать, - доктор сел за стол и принял величественную позу.

–  В такой позе хорошо повелевать народами.

–  Ты уйдешь, я выпущу свои народы из ящика, где прячу их, карликов, по баночкам, чтобы не дрались, и буду повелевать, - скороговоркой проговорил доктор.

–  Коньяк за народы не считается.

–  Больно умная стала, - скривился довольный доктор и замахал на меня руками.

Гонимая исходящими потоками воздуха, я вышла из ординаторской. Оставалось еще четыре палаты. Там, собственно, ничего интересного - алкогольные делирии в разной степени расцвета и тяжести.

День кончился бодрее, чем начался. Я так и забыла спросить ван Чеха про его сны. Вспомнила об этом уже у подъезда собственного дома. Что же сделаешь?! Голова садовая, позвоню ему вечерком.

За ужином Виктор безумолку говорил о новой работе. А я все ждала момента, когда смогу ввернуть хоть слово о портрете доктора. Наконец, Виктор закончил трещать.

–  Слушай, вот скажи мне, как художник психиатру, может масляная краска быть, спустя некоторое время, похожа, допустим на… я не знаю точно, что это… Но, в общем, не похожа на высохшую масляную краску?

–  Чего? Я ни чего не понял, чего ты хотела, - растерялся Виктор.

–  Я сегодня присмотрелась к портрету доктора. Он какой-то не такой.

–  Он всегда был ненормальным, но мы его за это и любим, - сострил Виктор.

–  Я не о докторе сейчас, а о портрете!
– воскликнула я, - Такое ощущение, что портрет как-то изменился. Я не знаю, что точно с ним произошло, просто мне интересно.