Предполагается, что мы получим единовременную выплату в размере нашей с тобой двухгодичной зарплаты. Но только при условии, что пройдем реквалификацию и останемся врачами-психиатрами.

–  Бред.

–  Шизофренический, я бы сказал, - уточнил доктор.

–  А что с новой системой?!

–  Кто знает?
– помолчав, сказал доктор, - Мне предложили стать, так сказать, вольным каменщиком новой эпохи отечественной психиатрии. Я могу помочь создать более совершенную систему, но меня вполне устраивает то, что есть. Ввести бы еще электронную базу данных и электронные карты, а больше мне ничего не надо. Плюс ко всему, мой жизненный опыт подсказывает мне, что у них там, наверху, уже все готово, и я ничего не смогу изменить, а участвовать в балагане я не хочу. В результате света белого не взвидишь с ними, - доктор откинулся и покачался в кресле, задумчиво достал из стола коньяк из стола. Я, молча поняв намек, принесла рюмочки из шкафа.

Доктор аккуратно налил по глотку коньяка и посмотрел на меня.

–  И?

–  Что "И?"?
– не поняла я.

–  Чего как не родная, бери и пей.

Я взяла рюмочку в руку.

–  За систему, не чокаясь, - мрачно сказал доктор, - она была не идеальна, но хороша. Лучшее - враг хорошего, я так думаю.

Ван Чех опрокинул в себя рюмку и крякнул.

–  Чем тебе не нравится портрет?
– послед пятиминутного исследования картины спросил доктор.

–  С ним что-то не так… Я приведу как-нибудь Виктора, чтобы он посмотрел.

–  А надо ли? Мы через портрет ходили, может он от этого… Я не вижу изменений, не морочь мне голову, - отмахнулся доктор и круто развернулся обратно ко мне, - Значит, что у нас есть. Две недели, что бы сдать документацию в архив и написать эпикризы. Терапия в это время по возможности. Но… Знаешь, при всем моем уважении к человеческой жизни… именно исходя из этого уважения, я бы их расстрелял… Отменить постановление я не могу, а пристрелить, чтобы больные не мучили ни себя, ни своих родственников, вполне в моих силах.

Я смотрела на ван Чеха оторопело. То ли коньяк так на него повлиял, то ли доктор шутил. Но на вид ван Чех был трезв и печален, а, следовательно, говорил серьезно.

–  Доктор, - с укоризной сказала я.

–  Главное, меня признают невменяемым, а посадить не смогут, - хохотнул ван Чех, - всю систему же распустили, следовательно, я останусь на воле.

Я все еще доктору не верила.

–  Эй, Брижит, дитя мое, ты чего?!
– доктор как-то хитро поставил свои соболиные брови домиком, от чего все лицо его приобрело умильное выражение, - Дитя мое, ты что и, правда, подумала, что я на такое способен?!

Доктор расхохотался. Я смутилась, ван Чех меня порядочно напугал.

–  Брижит, девочка моя, я не такой зверь, каким кажусь!
– в восторге сиял доктор, - И все же… Значит, ты занимаешься больными, готовишь их к выписке, даже самых тяжелых. Я мудрю здесь с бумажками.

–  А почему я с больными? Я же уже не раз архивировала карты.

–  Потому что, милая, будь любезна, получи бесценный опыт. На твоем счету еще ни одного эпикриза, - отрезал доктор, - А заархивировать карты не такое простое дело сейчас. Мы должны выпустить их всех в кратчайший срок здоровыми… Единовременно. Это основное условие.

–  Но это же…

–  Бред, я знаю. А посему вставай и дуй искать у шизофреников и алкоголиков признаки ремиссии. Давай, давай. Как ты это будешь делать - твои проблемы. У тебя лицензия есть и все такое, так что вперед и можно с песней.

Я поднялась нерешительно.

–  Еще быстрее, - уже не отрываясь, от возникшей из ниоткуда стопки бумаг бормотал доктор, - Будут трудности, приходи, но не вздумай носиться сюда каждые пять минут.

–  Как будто я сама не справлюсь, - обиделась я.

–  Справишься, но кто тебя знает, мало ли ты вдруг соскучишься и станешь бегать ко мне каждые 5 минут, - подмигнул мне доктор.
– Ну, все, Брижит, иди, дитя, иди.

Стоило мне только выйти из ординаторской, как я оказалась в мире полном враждебности, агрессии, страха и прочих неприятностей. Пройдя по коридору, я еще раз уловила знакомый, уже родной запах: медикаменты, какие-то травки, столовская еда, разнообразные человеческие слабые запахи, сильный аромат чьих-то духов, едва различимые нотки хлора и еще что-то неуловимое - наверное, так пахнут болезни. Я поняла, что буду очень скучать по этому запаху.

В первой палате меня ждала женщина с параноидальной шизофренией:

–  Доброе утро, - сказала я.

–  Здравствуйте, доктор, - сказала она едва слышимым голосом.

–  Как самочувствие?

–  Плохо, доктор, очень плохо, - томно сказала она.

Яркий, здоровый румянец на щеках "подтверждал" ее слова.

–  Что болит?

–  Все.

Я старалась скрыть улыбку.

–  Почему не позвали медсестру или меня?

–  Я не могла. Мне очень плохо.

–  Сейчас позову санитаров, повезем вас на обследование.