– Тех тоже охраняли.

– Тьфу ты!
– не сдержалась она.
– Да кто их охранял? Сам говорил, если и с ментами накладка выйдет, Мавр и Кассандра ее обязательно защитят. Давай, Димыч, выпьем по маленькой, а?

Он кивнул, соглашаясь. Маша, неумело скрутив пробку на бутылке с "Пшеничной", плеснула в две чайные чашки.

– Ты ведь не пьешь водку, - Осенев с удивлением заметил, что чашки наполнены почти наполовину.

– Один раз в год и баллистическая ракета летает. За твою Аглаю!
– она лихо опрокинула чашку и выпила до дна крупными глотками. И тотчас начала судорожно хватать ртом воздух.
– Осенев, закусь дай!
– загробным, хриплым басом выдавила Машуня, покрываясь красными пятнами.

Держа свою порцию невыпитой в руке, другой Осенев принялся лихорадочно запихивать ей в рот ветки укропа и петрушки. Машка скривилась и с отвращением выплюнула зелень в мусорное ведро.

– Димыч, блин, ты шо, не русский?!!
– тем же хриплым басом рявкнула она.
– Я тебе не лошадь Прживальского. Шо ты мне траву суешь? Огурец соленый дай! Ты еще за жену не выпил?!!

Димка машинально выполнил ее команду, почти не почувствовав обжигающе-горячую жидкость. Михайлова протянула ему наколотый на вилку огурец.

– У-ух!
– перевела она дух и неожиданно засмеялась: - Ты посмотри, как мы в свою тару вцепились, не оторвешь. Красивые чашки, - она в упор взглянула на Дмитрия.
– Загадывай желание. Не жалко будет грохнуть за Аглаю?

Он на миг закрыл глаза и тут же их открыл. В них горел неиссякаемый азарт.

– Все, загадал. Бьем?

Они разом размахнулись и... разбилась лишь одна чашка. Та, что была в руках Осенева непостижимым образом отскочила от пола и плюхнулась в миску с водой, из которой обычно пил Мавр. Маша завороженно смотрела, как Димка медленно достает чашку из миски, старательно стряхивает с нее капли воды и осторожно ставит на подоконник распахнутого настежь окна.

– Ты разбила мою. Из этой всегда пила Аглая, - бесцветным голосом проговорил он.

Она увидела в его глазах знакомый ей бездонный провал - нечеловеческую тоску. А в комнатах дома играла музыка, слышался веселый смех и обрывки разговоров редакционных коллег. Чтобы исключить ненужные разговоры, Дмитрий сказал им, что Аглая на время уехала, не объясняя причин, о которых, впрочем, никто из чувства деликатности и не стал допытываться. Правду знала одна Михайлова. Теперь они стояли друг против друга и не знали, что делать, что говорить и как себя вести.

Напряженную паузу разорвал резкий, стреляющий звук. Осенев увидел, как лицо Маши, обращенное к окну, приобретает выражение крайнего смятения.

– Юрка, отходи!
– дико закричала она и рванулась к окну.

Димка стремительно развернулся на сто восемьдесят градусов и увиденное заставило его резко схватить Машу поперек туловища. Потеряв равновесие, они вдвоем упали на пол. Затем последовал слабый вскрик, утонувший в оглушительном треске. Как при замедленной съемке они наблюдали шокирующую картину: в открытое настежь окно медленно заваливалась огромная, сухая, отколовшаяся от ствола ветка ивы. С глухим, громоподобным звуком она тяжело рухнула на подоконник. Из коридора, тем временем, уже спешили сотрудники редакции, слышались возбужденные возгласы и топот ног. Дмитрий и Маша, приподнявшись, во все глаза смотрели на подоконник, где среди скрюченных, мертвых ветвей ярким голубым пятном на самом краю стояла чашка Аглаи. В носу у Марии нестерпимо защекотало и она судорожно вдохнула оседающую в кухне древесную пыль.

– А-ап-п-пчхи-и!
– непроизвольно дернулась Михайлова, взмахивая руками и ударяя по отросткам свисавших с улицы ветвей.

От ее движения голубая чашка Аглаи сдвинулась, накренилась и полетела на пол, разбиваясь на десятки мельчайших осколков. Как говорится, вдребезги! Осенев закрыл глаза и, не отдавая отчета в своих действиях, захохотал, крича, как одержимый:

– Машка, она все-таки грохнулась!!! Она разбилась, Машуня!

Вслед за его словами началось настоящее святопредставление. Все загомонили, закричали, засуетились, сталкиваясь и мешая друг другу, задавая вопросы и удивляясь, на предельном эмоциональном уровне выражая свое отношение к происшедшему. Затем, одурев от происходящего, проявляя героические усилия, попытались затащить ветку в дом.

– Нет, вы определенно чокнулись!
– перекрывая общий гвалт, закричал Олег Даньшин.
– Это же не новогодняя елка, что вы ее в дом тащите?! Или в детство впали, решили возле пионерского костра посидеть?

Постепенно до народа дошло. Гурьбой высыпали во двор. Даже Юрка Павлов, с головой, живописно перевязаннной бинтом. В тот момент, когда ветка готова была рухнуть, он гулял в саду прямо под злополучной ивой. Спасли его отчасти собственная реакция и заполошный, отчаянный крик Машуни. Только слегка расцарапало веткой голову. Рана была не серьезная, но крови пролилось достаточно. Женская половина редакции проявила недюжинные познания и оперативность в оказании первой медицинской помощи "пострадавшим от экологической катастрофы", включая "противошоковую терапию" Павлову, Михайловой и Осеневу в водочном эквиваленте. Примечательно, что если бы не мужская половина "Голоса Приморска", Павлов был бы сейчас похож на египетскую мумию, спеленатую бинтами с головы до ног. Отбили его от доморощенных сестер милосердия "железным" аргументом:

– Если вы его всего перевяжите, как он пить будет и чем рюмку держать?
– резонно заметил Сергей Корнеев.

Дамы согласились и Машка, критически оглядев его забинтованную голову и заметив кровь на куртке, авторитетно изрекла:

– "Голова обвязана, кровь на рукаве..." - это про тебя. Ты, Юрчик, у нас теперь Щорсом будешь.

– "След кровавый стелется по сырой траве..." - допел Даньшин.
– Все на ликвидацию последствий!

Народ бодро и поспешно принялся убирать завалы из веток. Дамы поначалу изъявили страстное желание поучаствовать в "субботнике", но Осенев безапелляционно их отстранил: