– Кошка, - ответил Осенев.

– Коля, там действительно кошка, - натянуто улыбнулся Юра.

Пока автоматчики незаметно, но профессионально, отсекали Осенева от дверей кабинета, несгибаемый Коля решительно протянул руку за сумкой, не спуская с Дмитрия бдительных чекистских глаз.

– Что здесь происходит?
– послышался голос с противоположного конца коридора.

Все развернулись, кроме автоматчиков, по-прежнему, державших под прицелом Дмитрия. Быстрым шагом к живописной группе приближался Кривцов. Увидев Осенева и собаку, поздоровался.

– Мы пришли, - просто сказал Димка, - всей семьей.

– В сумке, надо полагать, Кассандра?

Осенев раскрыл полностью чуть приоткрытую молнию и из сумки показалась кошачья мордочка. Кошка потянулась, зевнула, продемонтстрировав пасть, которой позавидовала бы и барракуда и обвела столпившихся людей откровенно скучающим взгдядом.

– Красивая тварь!
– с восхищением произнес Коля.

Мавр угрожающе зарычал, а Кассандра, моментально сбросив маску безразличия, выгнула спину и, зло сверкнув глазищами, зашипела.

– Ты смотри!
– не удержался от комментария один из автоматчиков.

– Будьте, пожалуйста, повежливее и... осторожнее, - послышался предостерегающий голос Аглаи.
– Они не любят это слово.

Не сговариваясь, все обернулись в ее сторону. Сотрудники милиции, исключая Звонарева и Кривцова, в изумлении уставились на нее. Они не сразу поняли, что в облике женщины присутствует нечто странное. Спустя минуту общего молчания, кто-то шепотом, не удержавшись, выдохнул:

– Она же... слепая! Но как она...

Осенев окаменел при этом замечании. Звонарев выглядел растерянным. На лице Кривцова промелькнула гримаса неудовольствия.

– Аглая Сергеевна, - извиняющимся тоном проговорил он, - пройдемте ко мне в кабинет.
– Он учтиво взял ее под локоть и повел прочь от молчаливой и ошарашенной группы коллег.

Мавр, взяв в зубы сумку с Кассандрой, не спеша двинулся следом за начальником угрозыска и своей хозяйкой.

– Представление окончено, спасибо за внимание, - Звонарев втолкнул в кабинет Осенева и Жаркова. Закрыв дверь, зло накинулся на друга: Довыеживался?! Тебе надо было не на журфак идти, а в придворные шуты. Был бы лучшим полудурком всех времен и народов!

– Не ори на меня!
– прорвало Дмитрия.

– На тебя не орать, а к стенке ставить надо, - уже тише заметил Юра. Не можешь без эффектов, на собственной шкуре эспериментируй, понял? Нет чтобы, по-человечески, зайти в кабинет, с женой, собакой и кошкой. Думаешь, я не знаю, зачем ты сумку в коридоре оставил? Хотел нас на вшивость проверить, спонтом, кто-то в коридоре бомбу оставил. Дурак! Когда ты уже в "молодо-зелено" наиграешься?

– Не было у меня "молодо"!
– краснея, начал заводиться Осенев.
– Мое "молодо" в Афгане "зеленка" покромсала, пока вы все тут в "одобрямс" и в "ладушки" играли.

Звонарев тяжело, из-под лобья, уставился на друга.

– Ну, скажи! Скажи еще, что ты меня туда не посылал!
– запальчиво продолжал Дмитрий.

– Я тебя сейчас пошлю так далеко, раз и навсегда, что ты рискуешь никогда юольше ко мне не вернуться.

Они зло смотрели друг на друга.

– Эй, мужики, - Миша осторожно втиснулся между ними, - а слабо перестрелку устроить?

Осенев расслабился, неловко тряхнул Юрия за плечо:

– Ладно, извини. Что-то я в последнее время всех в дурацкое положение ставлю...

Звонарев кивнул и тоже хлопнул его по плечу:

– Да и я... погорячился... Неловко как-то с Аглаей получилось.

– Ой, чайник кипит!
– пытаясь скрыть неловкость, засуетился Жарков. Идите чай пить, горячие приморские парни.

– Я сейчас, - Димка быстро вышел из кабинета.

Звонарев сел за свой стол и уткнулся в бумаги, но сосредоточиться не получалось. "Зажрался, сукин сын!
– зло подумал он.
– Ни дня без своих вонючих приколов прожить не может. Или контуженные все такие? Время от времени с тормозов соскакивают. Нормальный, вроде, мужик, но нет-нет и начинает из него дерьмецо, как из канализации переть: все кругом сволочи и все ему должны за его гребанные фронтовые годы. А, может, не ненависть это, а боль? И не на голову он контуженный, а на то, что глубоко внутри, чему и названия-то нет. Душа? Нутро?

Он все пытается выпендриться, на виду и на слуху быть. Не оттого ли, что в Афгане полтора года, как стиснутая до упора пружина, существовал? Укрыться, спрятаться, стать невидимым - значило остаться в живых, перехитрить смерть, отгородиться от страха. Полтора года - ползком, перебежками, на брюхе, распластавшись по земле, вжимаясь в траву, песок, в камни и даже в воздух. А теперь ограничитель сняли и его прорвало. Теперь он жмет до упора других, порой, самых близких и дорогих, часто неосознанно.