– Дима, она обладает уникальными способностями. По фото и вещам нашла двадцать одного человека из двадцати четырех семей, к ней обратившихся.

– Откуда ты знаешь?

– Работа такая, - скромно потупившись, обронил Юра.

– Эсбисты сдали ее вам и теперь вы решили, что она поможет найти убийцу. Что ж, поговорите с ней, - ехидно проговорил Димка.

– Видишь ли..
– Звонарев замялся.
– К ней уже обращались, ты прав. Два года назад.

– Отказала?

Юрка кивнул.

– Попытались, по-моему, надавить на Тихомировых, но там, говорят какая-то темная история вышла и их всех оставили в покое.

– Что, начальство по ночам в постель мочиться стало?
– не смог сдержать сарказма Дмитрий.

– Осенев, повторяю для тех, кого акушерка, все-таки, уронила: у Аглаи способности - уникальные.

– Ясно. Через Тихомировых не получилось, теперь решили давить на меня.

– Мы не давим, - устало откликнулся Юра, - мы просим. Дело в том, что обстоятельства убийств не совсем обычные, с примесью секстанства. Сегодняшние жертвы - люди из властных структур, а завтра ими может стать кто угодно.

– Сатанисты?
– с тревогой спросил Осенев.
– В городе, где на сто пятьдесят тысяч населения уже восемнадцать православных храмов?! Юрич, не гони. Только этого не хватало.

В свое время Димке пришлось проводить журналистское расследование по поводу письма одной пожилой читательницы, чья дочь оказалась втянутой в сатанинскую секту. Впечатлений ему хватило надолго и мало не показалось. С тех пор он очень серьезно относился ко всему, что имело отношение к фанатикам различных религиозных культов.

Звонарев с интересом посмотрел на Осенева и ухмыльнулся:

– Видишь, Димыч, как все просто, если каким-то боком и тебя коснуться может. О ментах за последние годы столько копий обломали, как и об "интернационалистах": душители мы или спасители? Какую газету ни возьми, какой детектив ни открой, какой фильм ни глянь, - везде одно: генералы продажные, оперы - алкаши, участковые - дауны, следаки - взяточники. Вообщем, сплошная канализация: вонь, какашки, темень и крысы.
– Он закурил: - И общество от нас старается держаться подальше. Глазки отвело, нос платочком заткнуло, губки презрительно поджало: "Боже упаси с ментами дело иметь!" А чуть придавили кого, сразу вопль, за стон народный выдаваемый: "Караул! Репрессии! Тридцать седьмой год!"

Однако у меня, Димыч, к нашему ебчеству, с моей стороны забора, тоже вопросов немало накопилось. Только боюсь, что ебчество паралич хватит, если я их задавать начну. Помнишь Славика Истомина, участкового, которому в подъезде трое наркоманов сначала голову проломили, а потом забили насмерть? С первого по пятый этаж одиннадцать мужиков-бугаев в это время дома сидели. Допускаю, один-два, ну три, - испугались. Но одиннадцать?! Или последнее убийство... Человека рядом с гаражами убивали. Стали опрос проводить. Да, вроде слышали, кричал, мол, кто-то "истошным голосом". Но у одного - движок барахлил, у другого - карбюратор, третий - резину менял. И так человек двадцать. Ответь мне: это нормальные люди? Или тоже серийные убийцы? И мафия, "тлетворное влияние Запада" здесь ни при чем. Это - наше, оно в крови у нас. Чужой кто сунется, мы на всю катушку отвязываемся. А друг другу, в своем доме, всю жизнь норовим ножь в спину воткнуть. Убери сейчас милицию из Приморска и скажи: "Народ, все, что сотворишь, законом преследоваться не будет, останется исключительно на твоей совести." И плевал Приморск на свою групповую совесть! К утру город похлеще Хиросимы будет. Да что город! В часы пик дай каждому входящему в автобус ствол и крикни: "Народ, можно!", голову даю на отсечение, - к конечной остановке "труповозка" приедет...
– Юра зло глянул на Осенева: - Вот и тебе плевать, что режут "баранов Белого дома", их уже успели в народе окрестить "ББД". Но знаешь, что я тебе скажу: ты мне противнее, чем убийца. Тот хоть нашел в себе силы поднять руку на власть, может, и вправду она его по самую макушку достала. Но опаснее, Димыч, такие, как ты. Характер у тебя - "стойкий, нордический", моральные принципы тебе убивать не велят, живешь ты с законами в ладу, не нарушаешь. Классный ты, Димыч, парень, но... ненадежный. Потому как радостно тебе, что кто-то исполкомовским крысам нож в спину воткнул. Мне тоже эти хари сытые оптимизма в жизни не добавляют, но я против того, когда человеку горло от уха и до уха разваливают.
– Звонарев замолчал, стараясь не встречаться с Димой взглядом, затем мельком глянул на часы: - Извини, Димыч, заболтался я с тобой. Пора мне. Давай, будь!
– он кивнул смущенному Осеневу.
– Аглая спит, наверное, не беспокой ее. Привет ей и спасибо за угощение. Не провожай меня, - бросил он на ходу и поспешно вышел.

Осенев, обиженный и сконфуженный поспешным уходом друга, задумчиво стоял посередине прихожей. Он не слышал, как Аглая подошла сзади и вздрогнул от ее прикосновения.

– Так устроен мир. В нем нет любви. За наше счастье сегодня кто-то вчера заплатил своей болью. Значит завтра наш черед оплачивать чье-то счастье. Люди сами уствновили такой порядок. Мысль, поступок и воздаяние согласно им правят миром людей, но за столько веков они не удосужились это усвоить.

– Ты забыла раскаяние, - подал голос Осенев.

– Раскаяния не существует в природе. Есть жалость по несостоявшемуся ожидаемому результату и желание оправдать эту несостоятельность.

Они вместе убрали остатки ужина, помыли посуду и прошли в комнату. На диване, свернувшись клубками, прижавшись друг к другу, мирно посапывали Мавр и Кассандра.

– Ты устал. Может, приляжешь?
– спросила Аглая, усаживаясь рядом с ним и укрываясь пледом.

Он привлек ее, положив голову к себе на грудь.

– Аглая...
– Дмитрий не знал, имеет ли право задать ей этот вопрос.

– Если тебя что-то волнует, - она мягко взяла его за руку, - никогда не бойся спрашивать.

– Почему ты не согласилась работать на службу безопасности?

– Не видела в этом смысла, - просто ответила она.
– Я бы чувствовала себя несвободной. В любой государственной системе присутствуют ложь, обман, предательство, амбициозность. И уж если я не могу изменить этот порядок вещей, то хочу хотя бы не быть к нему причастной.

– Но ты живешь по законам существующего порядка вещей, значит, уже причастна и к порядку, и к явлениям, ими порожденным.