Женщина, холодная и страшная, как прорубь, сортировала человеческие беды и горе. Мы тонули в ее ледяных глазах, слезами и словами цепляясь за острые торосы ее души, а она деловито и спокойно прижигала нас своим властным клеймом: "допущать к сиятельному вельможе", "не допущать". В какой-то момент мне показалось, что я вижу ее в перекрестье оптического прицела. Но она это не почувствовала. Я не хочу жить в одном городе с "поводырем", который не чувствует, не слышит тех, кого он ведет. Это - мой город! В нем стало слишком много "поводырей". И слишком много рабов, когда-то родившихся свободными.

Раб от рождения не страшен.

Опасен раб, познавший свободу и однажды лишенный ее.

... Могу ли я стать чьим-то ВОЗМЕЗДИЕМ?..

После отпуска, последовавшего за скромной свадьбой, Осенев вышел на работу в редакцию. Первый день дался ему с трудом: замучили коллеги и, не умолкая, звонил телефон. Главным образом, всех волновало его житье-бытье с Аглаей. Родители - Димкины и его жены - постарались сделать все возможное, чтобы "дети" с первых дней почувствовали их поддержку, уважение и понимание. Дмитрий знал, насколько нелегко было его родителям смириться с выбором сына. Но мать и отец, после встречи с Аглаей, настолько оказались ею очарованы, что намечавшиеся напряженнось и неприятие угасли, не успев разгореться. Тихомировы же окружили Димку таким вниманием и любовью, словно не Аглая была их дочерью, а он - сыном. Кроме того, обоих родителей объединила одна, но "пламеная страсть" - внуки и ... побольше.

До встречи с Осеневым Аглая не была затворницей, но вела достаточно замкнутый образ жизни, общаясь, в основном, с Тихомировыми, двумя-тремя друзьями и дуэтом Кассандра-Мавр. Дмитрий же, в силу профессии, имел обширные связи и знакомства. Он понимал, насколько непросто будет жене адаптироваться к его окружению, ритму жизни и проблемам. Расписавшись, они, по обоюдному согласию, организовали маленький семейный вечер, на котором присутствовали только родители, несколько близких друзей и свидетели. Со стороны Аглаи - Татьяна, со стороны Дмитрия - Юрка Звонарев. Последний работал в отделе уголовного розыска горуправления Приморска. "Закрытый характер" главного события в жизни "беспредельщика пера" Осенева, лишь подогрел и обострил интерес к его второй половине. Среди коллег и многочисленных знакомых на этот счет гуляли невероятные слухи, строились догадки, а самые азартные рискнули заключить пари. Одним словом, прежде нараспашку жизнь Осенева неожиданно оказалась окутана тайной, проникнуть в которую желал весь околожурналисткий и, не только, бомонд Приморска.

Поэтому первый день после отпуска Димка охарактеризовал, как "пресс-конференцию со стриптизом". Он впервые оказался в роли "обратной стороны". Его расспрашивали, ему звонили, но после доброжелательных поздравлений неизменно следовали вопросы - умные и глупые, беспардонные и остроумные, ставящие в тупик, либо вызывающие едва сдерживаемое раздражение. К концу рабочего дня Осенев почувствовал себя зверски избитым, бесчеловечно затравленным и безжалостно распятым. Он нетерпеливо поглядывал на часы, желая только одного - дождаться пяти часов, сорваться с места и в считанные минуты оказаться у ворот старого домика, за стенами которого ждали его женщина, его кошка, его собака.

Медовый месяц, сентябрь, они вчетвером провели в доме Аглаи. Под страхом смертной казни туда было запрещено появляться всем без исключения. На этот счет Осенев выразился достаточно откровенно: "Убью любого, кто вломится!" Однако, месяца ему не хватило, запрет был продлен, с одним лишь исключением - вновь подключили телефон. Аглая вошла в его жизнь непознанным континентом. Он так и называл ее иногда "золотая терра инкогнита". Каждый новый день приносил сногшибательные открытия. Однако она, видя его нетерпеливое желание познавать ее, не торопилась открывать перед ним свои, блистающие светом озарения, и темные, уходящие в бездну, миры.

Временами, просыпаясь по ночам, он долго лежал с открытыми глазами. В полумраке комнаты, затопленной наводнением лунного сияния, разглядывал спящую Аглаю. Боясь разбудить, осторожно притрагивался к ее волосам, погружая пальцы в притушенный ночью блеск огненного, шелковистого водопада. Из сада, сквозь раскрытое окно, в комнату бесшумно падали капли тонкого аромата спелых яблок, отцветающего цветотравья. Он наслаждался этими ночами, с их настороженной тишиной, размытыми очертаниями предметов, неясной тревогой, заключенной в неузнанных шорохах, которые пронзали мозг, вызывая в нем фантастические, ирреальные видения.

Его возбуждал запах и голос ночи. Из глубин подсознания, из памяти хромосом пробуждалось и рвалось наружу его первобытное, дикое естество. Он чувствовал себя наполненным до краев восторгом и страхом, одержимостью и смирением, бунтом и умиротворением. С тех пор, как он встретил Аглаю, невольно попав под ее влияние, Димка стал замечать вещи и явления, которым ранее не придавал в жизни абсолютно никакого значения.

Вот и теперь, сидя в кабинете, ожидая окончания рабочего дня, бестолкового и шутоломного, Осенев совсем не испытывал прежней радости от того, что завтра ему вновь возвращаться сюда: читать письма, готовить в номер материал, мотаться по городу, встречаться с людьми, - одним словом, выполнять косметические операции по приданию человеческому обществу "а-ля двадцатый век" сколько-нибудь удобоваримого облика. Зазвонил телефон. С кислым выражением лица он нехотя поднял трубку.

– Осенев, слушаю, - голос усталый и безразличный.

– Звонарев, докладываю.

– И ты, Брут?

– Достали?
– понял Юрка.
– А как ты хотел? Слава, брат, вещь утомительная.
– И ехидно осведомился: - Доступ к телу продолжается? Я не опоздал?

– Юрка, - уже смягчившись, поинтересовался Димыч, - ты вообще-то в курсе, что в жизни не только трупы встречаются, но и живые люди?

– Я живых людей престал замечать, когда в угрозыск пришел. Нет их, живых, Димыч. Только трупы - живые и мертвые.