– Я плохо разбираюсь в христианстве. К сожалению. Это сказал Иисус Христос во время Тайной вечери?

– Вы правы. Иуда предал не только своего Учителя, веру, друзей. Он предал дом, где с ними был; хлеб, который делил; семью Апостолов, которые не дали ему почувствовать себя одиноким.

– А вас предавали когда-нибудь?

– Напрямую нет, а косвенно... Валера, вы совсем перестали есть, быстренько наполняйте тарелку.

– Да я ем, - возмутился он.
– Посмотрите!
– И сконфуженно примолк.

– Валера, - твердо произнесла Аглая, - Если каждый раз вы будете бояться меня обидеть, я просто откажу вам от дома.

– У меня вырвалось, - пробормотал он.

– Поймите, если бы я все время болезненно реагировала на свою слепоту, давно бы умом тронулась.

– Извините, я подумал, вам будет неприятно.

– Глупости какие и давайте больше к этому не возвращаться. О чем мы говорили? Предательство... Вы обратили внимание на огромную фонотеку в гостинной? На кассетах не только музыка, но и книги. Море книг: проза, стихи, наука, искусство, художественная литература, - легче перечислить, чего нет. Ее мне подарили родители и друзья. Мой отец, зная сколь многим обделила меня природа, часто повторял: " Ты должна научиться не только слушать ушами, но и слышать чувствами. Твои чувства - твои глаза." Я и училась. Слушала надиктованные книги, постепенно заполняя свои внутренние пустоты. Вот так, допустим, я слышу ложь, а вот - страх, это предательство и так далее. Слушая книгу, я не читала ее в обычном понимании, а училась чувствовать через слух до тех пор, пока не начинала ощущать преданной себя...

Она замолчала, облокотившись о спинку мягкого уголка. В ее настроении произошла неуловимая перемена, но Валера неосознанно почувствовал это. Он понял, что она поделилась с ним далеко не всем, но тактично промолчал.

– Я совсем заговорила вас, - прервала Аглая затянувшуюся паузу. Валера, расскажите о себе.

Гладков смутился. Ему многое хотелось бы рассказать этой девушке. Он чувствовал к ней доверие и симпатию, но они странным образом основывались не на физиологии, а имели более глубокие корни. Он и сам затруднился бы ответить, что именно питало эти чувства. В обществе Аглаи, ее животных он ощущал необыкновенный душевный комфорт, словно через много лет потерь и скитаний, наконец, набрел на целительный источник, возле которого душа и тело слились в гармонии друг с другом и с окружающим их пространством. У него оставался только один единственный груз, который он нес еще с детских лет. Гладков решил, что пришло время освободиться от него.

– Я расскажу вам давнюю историю из своего детства. Не могу ее забыть. Считаю, она во многом повлияла на мою последующую жизнь. Я тогда ходил во второй класс. Наша классная, Ольга Викторовна, повела нас в поход. Как и большинство малявок, я боготворил свою первую учительницу. От нее всегда так необычно пахло... Духами, мелом и... сдобными булочками. Часами я мог слушать ее, открыв рот и забыв обо всем на свете, а дома опять же часами рассказывать - какая она самая лучшая, самая добрая, самая умная и самая-самая во всем. В тот день мы до одури бегали, играли, наслаждаясь свободой, чистым воздухом, чудесной природой. Ближе к обеду Ольга Викторовна привела нас на поляну, и мы устроили пикник. У всех к тому времени разыгрался зверский аппетит. На еду родители своим детям не поскупились. Еды было море! Но я всегда стеснялся кушать в компании, потому что мама часто надо мной подшучивала: "После тебя под столом можно еще полк накормить." Ну, не давалось мне есть аккуратно! И странно, чем прилежнее я старался есть, тем больше крошек сыпалось. Потому я и сел с краю. Мы утолили первый голод, расслабились и тут на поляну вышла собака...
– Голос Валеры напрягся и стал неживым, как у робота, когда люди стараются тщательно скрыть обуревающие их эмоции.
– ... Собака была бродячая. Знаете, есть такие - облезлые, страшные, с запавшими боками, худые, все в репьях, с отвисшими ушами и тоскливым, затравленным взглядом. Она остановилась и смотрит на нас. А мы едим. С аппетитом. Она не просила, не скулила. Но у нее были такие глаза... Я поднялся и, протягивая бутерброд, пошел к ней. Она привстала и тоже потянулась мне навстречу. Тянулась, а глаза спрашивали: "Правда, можно съесть? Не обманешь?" Все притихли, но тут раздался громкий голос Ольги Викторовны: "Гладков, немедленно вернись! Эта тварь может быть больной или заразной!" Собака сжалась и юркнула в кусты. Я пошел следом. Она отбежала еще и замерла. Я положил на траву хлеб с колбасой и котлетой. Все с любопытством переводили взгляд с классной на меня. Наверное, у меня было страшное лицо...
– Валера замолчал.

– Что ты ей сказал?
– спросила Аглая, переходя на "ты".

Он не удивился ее обращению. Во время его повествования между ними установилась незримая связь, он ощутил это почти физически. Удивило его другое.

– Как ты догадалась, что я ей что-то сказал?

– Нельзя препятствовать детям в их желании сострадать и делать добро. Реакция может последовать, в лучшем случае, агрессивная или вообще неадекватная.

– Ты права. Я подошел к Ольге Викторовне и выдал: "Я не хочу возвращаться к вам, потому что вы сами - тварь... Больная и заразная!" и пошел домой. Через четыре дня я был в другой школе. Мама, естественно, провела со мной "политбеседу", а папа был без затей, даром, что начальник выдрал ремнем, как сидорову козу. Но на этом история на закончилась... Через год, день в день, после того злополучного похода от рака желудка умерла Ольга Викторовна. Последние недели она ничего не могла есть. Когда мама рассказала об этом, я очень испугался...

– ... потому что за год до ее смерти ты пожелал ей именно этого? "Чтоб у тебя кусок в горло не лез!" И, наверное, от всей души?

Валера в смятении посмотрел на Аглаю. Она догадалась о его состоянии.

– Я слышу твои чувства. Ты заново переживаешь события тех лет. Конечно, осторота восприятия и отражения уже не та, но настроен ты достаточно эмоционально. Вокруг тебя целый букет: сомнение, страх, ненависть, раскаяние.

– До сих пор я чувствую себя убийцей, - хрипло и тихо проговорил Гладков.
– Причем, дважды. Потому что моя мама... тоже умерла от рака желудка. Ее смерть для меня стала, как падение в пропасть. И я все время думаю: почему она, а не я? Ведь палачом был я.

– Может, потому, что смерть жертв - это избавление от мук и обретение свободы. А жизнь палача - это каземат души и кандалы памяти. Судьба наказала тебя отречением от матери, отняла последнего близкого человека и обрекла на одиночество.

– Но по идее я сделал добро?

– И тут же свернул на колею ненависти. Ненависть оказалась настолько сильной, что перевесила добро.

– Где же выход?

– В нас самих, - улыбнувшись, вздохнула Аглая.
– Должны же мы когда-нибудь повзрослеть и поумнеть.

– Ты веришь в это?
– Гладков не смог скрыть иронии.

Аглая вновь улыбнулась в ответ:

– Мне нравится легенда христиан об Иисусе Христе, но я - сторонник теории Дарвина. В основе первой - покорность и неизменный порядок вещей. Вторая - предусматривает работу ума и напряжение чувств самого человека, говорит о бесконечности Вселенной, многообразии форм жизни в ней, а это значит, вокруг - ступеньки бесконечной лестницы. Она простирается не только во времени и пространстве, но и в глубинах человеческого сознания, его внутренного "эго". Нет греха и раскаяния, есть поступок и его отражение.