– Это пианино, Ира?
– голос девочки дрожал от волнения.

– Да, Огонек. Это наш подарок тебе ко Дню рождения.

– Я смогу играть, как в телевизоре?
– волнение сменилось сомнением.

– Мы с Сережей будем тебе помогать. Я сама когда-то закончила музыкальную школу. И даже пыталась писать музыку.

– Ира...
– девочка оборвала себя на полуслове, не решаясь попросить.

– Ты хочешь, чтобы я сыграла?

Ребенок молча кивнул. Сергей сел в кресло, взяв девочку к себе на колени.

– Сейчас руки погрею немного. Сто лет не играла, не знаю, получится ли что-нибудь...

Черное вздрогнуло, насторожившись. Первые звуки разочаровали. Это были хаос, разлом, отсечение, беспорядочное скольжение, сталкивание и, наконец, тишина...

– Вот руки, кажется, готовы, - Ирина глубоко вздохнула, подавив нервный смешок.
– Ну, с Богом!

Первые аккорды музыки робко прикоснулись к Черному. Они были мягкими и теплыми, как само Черное. Оно сжалось, невольно отодвигаясь, но мягкое и теплое доверчиво покатилось к нему, норовя прильнуть и спрятаться, войти в Черное и раствориться в нем.

Теплое и мягкое, порывшись в складках одежды, протянуло Черному шкатулку. Она была легкой, как воспоминание о давно минувшем и безвозвратно ушедших. Черное слегка приоткрыло ее и заглянуло вовнутрь. На дне, выстланном невесомой материей тонких чувств, безмятежно спало трогательное и волнующее. От него исходил завораживающий, трепетный аромат грусти.

Черному сделалось невыносимо больно и одиноко, То, что спало на дне шкатулки, было из другого мира. Черное увидело его сны...

Скитаясь по дорогам, трогательное и волнующее оказалось у обители Черного и теперь пыталось рассказать ему об увиденных и сотворенных невесть кем мирах. Все Черное стало одним слухом. Торопливо, задыхаясь, боясь отстать, Черное бежало по тонкой паутинке повествования рядом со звуками. Оно второпях заглатывало их, наполняясь ими до краев и опустошаясь до дна.

Черное бунтовало, волновалось, смирялось, искало выход в миры цвета и форм. Но выхода не было... Черное, устав бороться, жалобно всхлипнуло и заплакало. Оно умирало... Но прежде, чем успело это понять, музыка смолкла и наступила тишина...

Ирина повернулась к мужу и ребенку.

Сергей поднес палец к губам, призывая жену к молчанию. В его взгляде застыли мольба и смятение. Глаза девочки были закрыты. Она почти не дышала. По щекам ее катились прозрачные бусинки слез. Ира закусила губы. Пальцы рук судорожно впились в колени и побелели. Ребенок открыл глаза и в недоумении потрогал мокрые щеки, но будто что-то вспомнив, теснее прижался к Сергею и срывающимся от волнения хриплым шепотом проговорил:

– Мама, что ты играла?

Ирина вздрогнула, ахнула и, пытаясь загнать невольное восклицание обратно, зажала рот рукой.

Мама?
– девочка протянула к ней руки.

Ирина схватила их и медленно опустилась на колени рядом с креслом. Она уткнулась лицом в детские ладошки и беззвучно заплакала.

– Так, милые дамы, с вами не соскучишься!
– подчеркнуто грубовато пробасил Сергей, но голос его предательски дрогнул.

– Папа?
– почувствовав его состояние, тревожно спросила девочка.

Тут уж не выдержал Сергей. Он сгреб обоих в охапку и они долго сидели втроем, прижавшись друг к другу, молчаливые и счастливые. Их "Аглашка-букашка", их любимый и боготворимый ими "Огонек" впервые назвал Ирину и Сергея Папой и Мамой. Им казалось, что все тревоги и несчастья позади, но судьбе было угодно иное...

За два часа до прихода гостей супруги наряжали девочку. У нее были длинные, пушистые волосы, которые Ирина заплетала в толстую косу, венчая ее голубым или зеленым бантом. Сегодня же, в честь праздника, Ирина впервые вплела ей белый бант. Повертев ребенка, оценив, Сергей, с этого дня "папа", радостно подытожил, обращаясь к жене:

– Не обижайся, мать, но нынче все мужчины будут у ног нашей дочери.

– Какие обиды!
– глаза Ирины, с этого дня "мамы", лучились невыразимым счастьем.

– Папа, а мне идет белый бант?

Сергей вопросительно посмотрел на жену. В ответ она молча покачала головой.

– Почему ты решила, что он - белый?

– Но ведь он же и вправду белый!
– упорно настаивала девочка.

– А тебе какой хотелось бы?
– пришел в себя Сергей.

– Голубой, мой любимый, - ответил ребенок.

Ирина принесла бант и принялась заново переплетать косу.

– Пойду покурю, - Сергей бросил на жену многозначительный взгляд и покачал головой.

– Ну вот, так, как ты хотела, - Ира прижала девочку и крепко поцеловала.

В комнату вернулся Сергей. С укором глянул на жену и перевел взгляд на ребенка.

Коса с бантом была перекинута через плечо и лежала на груди. Пальцы девочки торопливо ощупывали бант. Темп, с каким она это делала, постенно нарастал. Пальцы ребенка не просто скользили по материи, они мяли и дергали ее в разные стороны. Губы девочки были крепко сжаты, а лицо приняло выражение недоумения и обиды.