Единственным человеком, кто поддерживал ее, кто вел с ней конкретные деловые переговоры, была Качалина. Ее письма - это и рассказы о популярности песен в исполнении Герман в Советском Союзе и кропотливая работа над дальнейшим репертуаром Анны. Она советовала обратиться к русским народным песням и романсам, прислала некоторые клавиры, в том числе "Выхожу один я на дорогу...", "Из-за острова на стрежень", знаменитые военные песни Матвея Блантера.

Когда Анна начинала работать, для нее переставало существовать все, она забывала про обеды и стирку и погружалась в мир страстей и человеческой мудрости. Порой ее сердце сжималось: она думала об осени своей жизни и своего творчества. Вот так, наверное, уходят со сцены все певицы, которые не хотят уходить сами. Все меньше приглашений на концерты, а в один прекрасный день их уже не будет вовсе.

Гость появился в дверях неожиданно, без предварительного телефонного звонка. Збышек только-только уехал на работу, и Анна подумала, что, вероятно, он забыл бумаги и вернулся. Нет, на пороге стоял Юлиан Кшивка одетый с иголочки чисто выбритый, пахнущий французским одеколоном.

– И так меня встречает знаменитая певица?!
– закричал он, - Заспанная, некрасивая, необаятельная! Вы что, на самом деле Анна Герман? Докажите! Дайте автограф!

Анна заплакала, уткнувшись в лацканы его пиджака.

– Можешь ничего не объяснять, догадаться нетрудно, - говорил Кшивка, отпивая кофе из маленькой чашечки.
– Твоя беда, Анна, что ты дитя романтики, тебе бы надо было родиться во времена Паганини...

Анна горько усмехнулась.

– Импресарио! Вот что! Пока ты не найдешь себе импресарио, до тех пор и будут продолжаться твои беды. Ты посмотри на Сосницкую, ей в деловитости не откажешь, в здоровье и таланте тоже. Муж - архитектор, бросил работу, занимается только ее делами, иначе нельзя. Сейчас время деловых людей - в политике, в экономике, в искусстве.

– Бот с ней, с Сосницкой, - вытирая слезы, ответила Анна.
– Каждый живет, как умеет. Вот у Збышека дядя в Бразилии, зовет нас туда. Знаешь, у него там плантация, так что будем пасти овец...

– А что?
– на полном серьезе отозвался Кшивка.
– Не так уж и плохо...

Анна повеселела.

– Но пока суд да дело, я была бы тебе признательна за помощь.

– Брать тебя в нашу группу сейчас, когда ты по-прежнему считаешься певицей номер один, он повторил еще раз: - номер один, - значит оказать тебе медвежью услугу. Это была бы дурная сенсация: как, скажем, Пеле перешел бы из сборной Бразилии в наш "Гурник". Постараюсь помочь тебе. И эта помощь импресарио.

Кшивка сдержал слово. Импресарио явился через месяц. Анна не смогла встретиться с ним раньше. На следующий день после разговора с Кшивкой ей позвонили из министерства и осведомились:

– Можете ли вы оставить свои концертные дела и выступить в программе польской эстрады в Лондоне?

– Конечно!
– моментально согласилась Анна.

"Какая-то ерунда получается!
– подумала она.
– Не могу договориться о концерте в Ловиче*, а вот Нью-Йорк, Москва, Лондон - пожалуйста!.."

[* Маленький городок недалеко от Варшавы.]

В Лондоне Анна выступала две недели. За два дня до отъезда ей позвонил английский композитор и продюсер Ричард Смайлз и предложил выгодный контракт на полгода. Туда вошли бы и записи на пластинки и концерты.

– Я давно слежу за вами, - сказал Смайлз, - и восхищен вами и как певицей, и как человеком. Мне очень нравится ваша манера, сам я тоже лирик. Так что из нашего альянса могло бы что-нибудь получиться, что-то этакое польско-английское.

– Я не могу вам сейчас дать ответ: должна посоветоваться в Варшаве. Кроме того, у меня есть муж, и мы с ним никогда на такой долгий срок не разлучались.

По возвращении Анна рассказала об этом предложении Збышеку, он нашел его вполне приемлемым: какое-то время он бы тоже смог побыть с ней в Англии.

Анна позвонила Смайлзу, но оказалось, что тот тяжело заболел - обширный инфаркт на сороковом году жизни - и, как сообщил его секретарь, надолго вышел из игры...

И вот к Анне пришел импресарио от Юлиана Кшивки - хоть и пожилой (за шестьдесят), но энергичный человек, знающий все ходы и выходы эстрадного мира и весьма в этом мире уважаемый - пан Анджей. Он быстро нашел музыкантов, в основном студентов музыкальных училищ, нуждающихся в деньгах, веселых и трудолюбивых ребят, с которыми и Анне оказалось легко и весело. Они выступали в основном в Варшаве и близлежащих городах, поскольку учеба в училище не позволяла музыкантам длительные разъезды. Если раньше Анна томилась от вынужденного безделья, то теперь ее график был заполнен до отказа. Это ее очень радовало. Огорчало только отсутствие в репертуаре новых польских песен. Вернее, они были, но в основном принадлежали самой Анне и, естественно, с точки зрения художественной выразительности далеко не всегда ее удовлетворяли. Но что поделаешь? Катажина Герт-нер теперь сотрудничала с Марылей Родович. Северин Краевский тоже писал для Марыли и для своего ансамбля "Червоны гитары".

Пришлось включить в репертуар новые песни молодых авторов, в основном самодеятельных композиторов. которые поначалу нравились Анне, но после двух-трех исполнений она в этих песнях разочаровывалась. Было видно, что и слушателей они мало волнуют. Зато из Советского Союза приходили радостные известия: "Надежда" становится действительно любимой песней, ее называют явлением в музыкальной жизни 70-х годов. Об этом она узнала из писем Качалиной, а также из многочисленных писем ее поклонников в СССР. В некоторых было по нескольку строк: "Спасибо за "Надежду". Ждем вас в Ленинграде"; "Когда слушаю "Надежду", радуюсь и плачу. В. Кирсанова, Севастополь"; "Слушаю "Надежду" по радио, и как будто силы прибавляются. Хочется жить и работать лучше. Ю. Смирнитский, Донецк".