Дело с ее собственным ансамблем так и не решалось. Анна стала подумывать, что, возможно, оно и не решится никогда. Она целиком доверила свои дела пану Анджею. Он то собирал новых музыкантов, то разгонял старых. То устраивал концерты в небольших городах вблизи Варшавы, то принимал приглашение участвовать в сборных концертах. Несколько своих новых песен Анна записала на телевидении, их показали в неудачное время - днем, в рабочий день. Ей советовали поехать на телевидение, поговорить с главным редактором, но она решила этого не делать. Она и раньше никогда никого ни о чем не просила. Решила не делать этого и сейчас.

Собственно говоря, ее никогда не баловала жизнь, и она воспринимала свою актерскую долю вполне трезво, без экзальтации. Внешняя сторона ее мало волновала. И раньше, в дни своего расцвета, она не очень-то обращала внимание на качество площадок, где ей приходилось выступать. Единственное, что она знала твердо, - профессиональные польские композиторы потеряли к ней интерес, по-видимому, из-за ее неспособности "раскрутить" шлягер. Публика на концертах встречает ее не так горячо, как раньше. За спиной частенько слышны пренебрежительные слова молодых коллег. Неужели - закат? Неужели это результат возраста? Неужели тогда, после болезни, она совершила ошибку, не пересмотрев свои позиции, и надо было приспосабливаться к биту, потом к диско, ко всем этим мальчишкам и девчонкам, завороженным ритмами и грохотом электронной музыки? А может быть, причина ее теперешних неудач совсем в другом - в той самой "малости", за которой можно гнаться всю жизнь, но так и не поймать ее? Просто нет песни - той, единственной, которая бы постоянно напоминала о себе, не требуя никакого искусственного "раскручивания", как когда-то "Танцующие Эвридики", как идет сейчас в Советском Союзе ее "Надежда"...

Нет песни! В этом причина ее неудач у себя дома, в Польше, причина ее преждевременного заката. Оставалось имя, которое в силу инерции продолжало действовать и в филармониях, и в Министерстве культуры, и за границей. Несколько раз ее приглашали на съемки в телевизионных шоу в Берлине. Она выбирала для съемок польские песни "Это, наверное, май" и "Быть может", хорошо понимая, что по композиторскому мастерству эти песни уступают песням других участников шоу. Но кого винить? Композитором-то ведь Анна Герман была сама. А других песен у нее не было...

Впрочем, однажды в Варшаве к ней пришел начинающий композитор, выпускник консерватории. Он сыграл ей несколько песен, написанных на известные стихи Юлиана Тувима. Анна слушала и боялась поверить себе. Настоящий талант! Подлинный мастер своего дела! Какое настроение, какая гармония, какой чарующий мотив, какое понимание стихотворений Тувима! Анна позвонила Панчо Бояджиеву, чтобы тот занялся оркестровками. Договорилась о записях на фирме "Польске награня". Но там потребовали прежде показать эти песни на художественном совете. Анна не сомневалась в успехе. Поехала в сопровождении композитора показывать его песни. Решение совета было единогласным: песни не отвечают профессиональным требованиям, являясь самодеятельными поделками.

Объясняться было бесполезно, да и не с кем. Все члены художественного совета мгновенно разъехались на своих "фордах", "мерседесах", "вольво"... Анна начала исполнять эти песни в концертах в надежде, что, как когда-то "Эвридики", они сами докажут свое право на существование. Но песни проходили неважно - в зале звучали лишь "аплодисменты вежливости", и она почти тотчас переходила к следующему номеру...

К своему огорчению, Анна убедилась в справедливости слов, сказанных ей недавно одним известным музыкальным критиком, к которому она относилась с симпатией.

– Времена меняются, и моды - тоже, - внушал ей критик.
– В концертах проходят песни, которые "на слуху", которые звучат по радио и телевидению. Песни должны быть узнаваемы!

Она пыталась спорить с ним, убеждать, что ее опыт говорит о противоположном: важно исполнение, художественное мастерство. Критик не соглашался:

– По телевидению и радио звучат сотни песен. Согласитесь, с первого раза песня редко воспринимается, ей необходима "раскрутка". А когда она уже "раскручена", ее слушают совсем по-другому.

Пан Анджей предложил ей обойти худсовет и сделать записи в частной студии за свои деньги где-то в Лодзи. Но этот вариант она отвергла.

Накануне первомайских праздников 1975 года неожиданно возросло число концертов. Пан Анджей работал не покладая рук. Анну вдруг вспомнили и во Вроцлаве, и в Кракове, и в Зелёне-Гуре, и в Познани. Телефон разрывался, и его опять приходилось отключать. Грустное настроение, которое сопутствовало ей весь последний год и которое она тщательно скрывала и от Збышека и от мамы, сменилось приливом оптимизма и неудержимой радости. Она даже принялась корить себя за самомнение, сгущение красок, неуравновешенность. Видно, у каждого артиста бывает полоса временных неудач, надо только не поддаваться этим неудачам, а упорно делать свое дело. Анна собралась выйти из дома, чтобы поехать во Вроцлав, Збышек уже держал в руках маленький походный чемодан, как вдруг закружилась голова и она ощутила тошноту. Раньше ничего подобного с ней не случалось. Вызвали "скорую помощь", сделали укол. Потом врач пригласил в комнату Збышека и, улыбаясь, сказал:

– Все прекрасно. У вас будет наследник.

Анна не знала, радоваться ей или плакать. Свершилось! На тридцать девятом году жизни в ее искалеченном, изломанном и собранном заново теле начало формироваться живое существо! Ей не верилось. Неужели все-таки осуществится ее недостижимая уже, казалось, мечта? Ее "главная песня"! Врач посоветовал ей беречься, особенно не перегружаться физической работой, сократить выступления. Но ближайшие первомайские концерты отменять было нельзя, а потом... Потом посмотрим! После майских концертов наступила пауза. Анна попросила пана Анджея "предоставить" ей отпуск и с упоением занялась обследованиями. Врачи говорили, что все идет нормально. Она теперь много гуляла по парку около дома, радуясь голубому небу, солнцу, весенним цветам, теплому ласкающему ветерку...