– Астрахань наша!
– кричу я в ночь.

– Ур-р-ра-а!!!
– подхватывают стоящие рядом казаки и стрельцы.

– Черноярец, пали из пушек пять раз - город взят! Казаки!
– я на мгновение замолкаю и осматриваюсь - все возбуждены и веселы, в глазах отражаются блики факелов.
– Воздадим боярам по заслугам!

– Веди нас, батька!!!

Стрельба и звон сабель не смолкали до самого утра. Раненый воевода скрылся за стенами собора. Бутлер и Бейли погибли под стенами Вознесенских ворот. Отчаянно сражались наёмники Видерса - им терять было уже нечего и они забаррикодировали двери, успев засесть в одной из крепостных башен. Иван Лях поджёг её и, взяв приступом, ворвался с казаками внутрь. Пленных он не брал.

– Батька, воевода в соборе - двери заперты!
– кричал лихой казак Чертёнок.

– Мишка, пусть тащат пушку!

Пушку установили напротив дверей.

– Врёшь, собака - не уйдёшь!
– смеялся я.
– Забивай ядро! Пали!

Пушечное ядро выбило двери. Образовавшийся проход заволокло пылью и дымом, и я бросился вперёд.

– Прозоровский! Иван Семёнович!
– звал я воеводу.

Он лежал возле алтаря. Окровавленные колонтарь и мисюрка валялись у его ног, грудь тяжело, с хрипами, поднималась - лежащий под Прозоровским ковёр полностью пропитался кровью. Я склонился над князем и заглянул ему в лицо. Его глаза спокойно смотрели на меня. Губы под седыми усами тронула слабая усмешка:

– Вот и свиделись, Степан Тимофеевич.

– Для тебя это не к добру, воевода!
– я повернулся к казакам. Возьмитесь за ковёр и вытащите боярина на соборную площадь.

Всё повторялось, как когда-то в Яицком городке и Царицыне...

– Атаман!
– окликнул Якушка Гаврилов.
– Что делать с персами заперлись в башне?

– Пусть сидят, они пригодятся для обмена на наших полонянников.

Всех пленных поставили под высокой крепостной башней с плоской крышей под раскатом. Наступало утро - 25 июня...

Воевода Прозоровский сам поднялся на крышу, хватаясь окровавленными руками за узкие стены, оставляя на них красные следы своих ладоней.

– Ручки то, боярин, у тебя в крови!

– В моей крови!
– тяжело отдуваясь, прохрипел воевода.

Мы остановились на краю раската и молча рассматривали друг друга. Лицо воеводы было измазано кровью, на лбу - следы гари. Седые волосы и борода растрёпаны - их мнёт и терзает налетевший с Волги сильный ветер. В глазах Ивана Семёновича нет страха - он уже свыкся с мыслью о смерти. Старик шумно дышит, жуёт бескровные белые губы, хмурится и даже не думает молить о пощаде. Ладони прижимает к груди, в которой что-то хрипло булькает. Серый кафтан на груди пропитался кровью, алые струйки которой бегут между пальцев воеводы. Он не выживет, даже если я его пощажу, но пощады ему не будет.

– Смерть воеводе! Смерть палачу!
– взревела многоголосым криком соборная площадь.

Воевода покосился вниз:

– Радуются голодранцы - их время пришло, только недолго это время, Степан Разин, длиться будет! Что тянешь?

– Всему своё время - дай налюбоваться.

– Тешишься?

– Говорил тебе - не по плечу шубка!

Воевода едва заметно улыбнулся:

– Ничего, вор - ныне твоя взяла. Где дети? Детей не тронь!

– Прячутся. Ищут их. Старшенький твой, говорят, на стенах с саблей был.

– Детей не трожь!
– голос старика дрогнул.

Я пожал плечами:

– Ты у людей проси, - я кивнул вниз, - нынче они хозяева в городе, как решат, так и будет.

– Что с братом, князем Михаилом?

– Убит.

Прозоровский перекрестился, его трясущаяся рука измазала кровью лоб.

– Ты ещё ответишь за свои злодейства!
– с ненавистью произнёс старик.

– Сейчас тебе отвечать!
– нахмурился я.

– Это перед тобой мне отвечать и перед твоими голодранцами?
– князь отрицательно покачал головой.
– Воры вы и государёвы преступники, а ответ мне не перед вами, а перед Богом сейчас держать!

– Вот-вот, расскажешь ему, как людей батогами потчевал, да в яму сажал, как ты сирот голодом морил и мзду с купчишек брал.

Воевода сплюнул кровью и отвернулся.

– Князь Львов взял мою сторону, - сказал я.

Старик презрительно передёрнул плечами и, не поворачиваясь, сказал:

– Не верю.

– Зря не веришь. Хочешь мне служить? Жизнь оставлю.

Воевода вновь взглянул на меня:

– Служить вору? Не будет этого - я в ответе перед земными и небесными владыками. Воровству служить не буду!
– повторил старик и застонал, его лицо исказила гримаса боли, - Не получишь ты моё имя и меня не получишь! прохрипел старик и, неожиданно для меня, шагнул вперёд и беззвучно полетел вниз.

Я услышал глухое падение тела и наполнивший скованную тишиной соборную площадь изумлённый выдох толпы:

– Ох!!!

Я отступил к лестнице и стал спускаться вниз. Упрямый старик, сам выбрал себе смерть... Но и ты бы меня не пощадил, попади я к тебе в руки!

Соборная площадь встретила меня настороженным молчанием. Я посмотрел на мёртвое тело Прозоровского - воевода широко раскинул руки, обнимая растущее под ним кровавое озеро. Пленные с расширенными от ужаса глазами жались к крепостной стене. Наткнувшись на их бледные, наполненные страхом глаза, я закричал: