– Потише, чтобы в изумление не вошёл!
– сказал дьяк палачу и зашуршал свитком.
– Пошто, вор, Герасима Евдокимова, царского посланника, в воду кинул?

– Любопытен слишком - знать много хотел! Грамоту у него нашли от государя вашего, чтоб казачью старшину и домовитых натравить на промысел надо мной и моими товарищами. В прорубь я его кинул!
– я раскрыл глаза и посмотрел на дьяка.

Он отвернулся.

Тяжело топая, рядом встал рыжебородый боярин - мухтояровая шуба на волчьем меху распахнута, на груди поверх кафтана золотая цепь с образом божьей матери.

– Тимофей Тургенев, царицынский воевода, по твоему приказу умерщвлён был?

– Очень уж любили его голые люди... Так любили, что посадили в воду и его, и всех царицынских бояр, окромя племянника и детишек боярских пожалели. Смена вырастет.

Боярин ударил меня по лицу.

– Злодей, будь ты проклят!
– он быстро и истово перекрестился.

– По тебе, я вижу, Москва-река тоже сохнет. Ничего, когда-нибудь и тебя к себе примет!
– пообещал я.

Рыжебородого сменил другой боярин, у которого текли капли пота по крупному, веснушчатому лицу.

– Мой брат, Иван Лопатин...

– Дурень твой брат, - усмехнулся я.
– Спешил к Тургеневу Тимофею на помощь, встретиться хотел. Вот и встретились на речном дне - в воду посадили твоего брата.

– Ах ты!
– боярин замахнулся, но не ударил, а отошёл в сторону.

Ему на смену вынырнуло хитрое лицо дьяка с рыжими бровями.

– Изменник, что ты кричал в Паншином городке?!
– дьяк сверился с грамотой.
– Это было неделю опосля Николина дня ( Николин день - 9 мая).

– Ну и что?

Дьяк углубился в грамотку:

– Казаки, мы на великого государя не поднимем оружие - пойдём на Русь бить хитрых бояр и воевод, кои скрывают от него правду.

– Верно читаешь.

– Письма к запорожцам писал? Гетману Дорошенко и кошевому атаману Сирко? Прислали они тебе помощь?

– Сволочи они - чего таить, не было от них помощи, струсили!

– Значит, чтут милость государя-батюшки, - назидательно сказал дьяк. Сколько злодеев вместе с тобой оставили Паншин городок?

– Четыре тысячи человек - конных, пеших и в стругах. Для начала хватило.

Дьяк жёстко ударил меня по губам.

– То говорить заставляешь, то рот затыкаешь, - попробовал я улыбнуться.

Мне хотелось говорить... Говорить, чтобы заглушить дикую боль, раскалывающую голову на куски. Всё равно ничего нового они не узнают.

– Ввёл в Царицыне свой воровской закон - казацкие порядки, - читал дьяк.

– Просто объявил всем волю.

– Волю для всех?
– усмехнулся дьяк.
– Нет такой воли!
– дьяк зашуршал бумагами.
– На казачьем кругу объявили Петра Шумливого атаманом, а с ним за главных сына дворянского Ивана Кузьмина, соборного попа Андрея и местного пушкаря из служилых - Дружинку Потапова...

– Доносная бумага?

– Письмо, - дьяк спрятал бумагу.

– Значит не всех гадов передавил в Царицыне - остались!
– я заскрипел зубами.

В руках у дьяка появились новые бумаги:

– Князь Львов с тобой злодейство замышлял?

– Нет - ваш он, - во рту начали крошиться зубы, - держал его подле дорогим аманатом, чтобы думали, что не только крестьяне-лапотники против нас воюют, но и именитые князья... Казнили мы его потом... Черноярского воеводу тоже казнили.., дабы не велел палить из пушек...

– Астраханью воровством завладел, лютой смерти предал Прозоровских князя Ивана и князя Михаила!

– Они получили по заслугам, - в голове слышался гул, и я чувствовал, как она раскалывается пополам и водяная струйка пробивает меня насквозь.

Обречённо закрываю глаза и вижу волны кровавого, бунтующего моря. Слышу их плеск - волны бьют в лицо. Шёпот ветра в камышах... Или то татарские копья? Я прислушиваюсь к далёкому копейному гулу. "Астрахань! АСТРАХАНЬ!" приносит ветер многотысячные голоса. Слышу треск пламени - всё же опалила моя шуба обидчика! Я улыбаюсь. Вновь шумят волны...

* * *

Мы сидели под Астраханью и ждали вестей из города - готовились к встрече с братьями Прозоровскими. Посылали в город своих лазутчиков. Каждый день к нам со свежими вестями текли перебежчики. Прозоровский-старший был напуган после того, как получил известие о разгроме князя Львова под Чёрным Яром и теперь торопился: чинил стены, углублял рвы, призывал стрельцов оборонять город от воров Стеньки Разина. Но больше надеялся на каменный кремль, недаром Астрахань считалась неприступной крепостью: шесть ворот, десять башен. За каменным кремлём - Белый город со стенами в десять сажень и толщиной в четыре. За Белым городом третья крепостная стена - земляной вал с деревянными стенами.