Шрифт:
– Пушки не все сдал!
– не отставал Михаил Семёнович.
– Ваши сдал, свои оставил - в честном бою были добыты у нехристей.
– Усаживайтесь, гости, - пригласил воевода, обводя рукой стол.
– Чем Бог послал.
Бог не обделял воеводу Прозоровского - на столе стояли яндовы, наполненные водкой, вином, медами, блюда с жареными гусями, куски кабана и рыбы, на больших серебряных подносах лежали большие жареные чебаки, густо посыпанные зелёным луком, тут же пряники и коврижки, обсыпанные сахаром. Слуги наполнили кубки. Пришла тучная боярыня Прасковья Фёдоровна - жена воеводы.
– За великого государя нашего царя и великого князя Алексея Михайловича!
– провозгласил воевода.
– За государя!
– отозвался я.
Мы осушили кубки. Их тут же наполнили заново.
– Слава о тебе пошла гулять по Руси.
– Тебе виднее, князь. Знать - время пришло.
– Пришло время браться тебе за ум, Степан Тимофеевич. Погулял и будет государь на службу зовёт.
– А я не отказываюсь.
– Ты всё же товары шаховы и купцов верни.
– А что возвращать - казаки честно саблей добывали, а не языком?! Раздали дуван и здесь же, на астраханском базаре продали купчишкам и в кабаках пропили.
Воевода нахмурился.
– Коли так, я разберусь и заставлю вернуть. Здрав будь, атаман!
– Здрав будь, боярин!
– Пленных верни, - воевода схватил гусиную лапу и вцепился в неё крепкими зубами.
– Своих верну, а чужих... У нас ведь, князь Иван Семёнович, полонянник может сразу двадцати казакам принадлежать - их добыча.
– Гладкий ты, атаман - сразу и не возьмёшь!
– Не возьмёшь, князь - это точно!
– усмехнулся я.
– Пусть переписи составит!
– выкрикнул хмельной Михаил.
– Переписи не будет!
– отрезал я.
– Угощайся, Степан Тимофеевич, пей!
– воевода жестом удалил слуг и собственноручно принялся подливать мне мёд в кубок.
– Я угощаюсь.
– Путь домой долгий будет.
– Да я уже дома - на Русской земле.
– Русь, - вздохнул воевода.
– Слышали мы о твоих подвигах - досталось басурманам! Но государь недоволен, что ты рушишь его дружбу с шахом.
– Я её ещё больше укрепил - теперь будут бояться государёвых казаков.
– Это хорошо, - кивнул головой воевода.
– Государю мы вины в Москву повезём - собираю я посольство, подарки готовлю.
– Богат ты стал, атаман!
– глаза воеводы заблестели.
– Боевое богатство - кровью оплачено!
– Князю Львову шубу соболью подарил?
– Хороша шуба - князю в самую пору.
– У тебя, чай, тоже соболья есть?
– Есть, Иван Семёнович.
– Богатая?
– Красивая.
– Может она и мне в пору придёт?
– воевода не сводил с меня маслянистых глазёнок.
– Одна осталась.
– Пей, Степан Тимофеевич, угощайся.
– Благодарствую, князь и супруге твоей Прасковье Фёдоровне спасибо, что приветила.
– Пушки возврати!
– князь Михаил бухнул по столу пустым кубком.
– Эх, князь, не подумал ты обо мне - путь на Дон долог, степи кругом. В степях всякое может случиться - вон татары стали под городом.
– Ничего с тобой не случится.
– То только Богу ведомо.
– Оставь, Михаил!
– старый воевода наполнил брату кубок.
– Сегодня пусть гости гуляют, отдыхают - разговоры завтра будем говорить. За тебя, удалой атаман!
– воевода поднял кубок.
– Здрав будь, боярин!
Ничего не получилось у князя и на следующий день...
* * *
Струг птицею нёсся по тёмной речной воде. Над головами кричали чайки, под килем шумела и бурлила вода. Я полулежал на мостике с чаркой в руке, кутался от ветра в дорогую соболью шубу, взятую в Фарабате. Кружком сидели есаулы с чарками и пели весёлые казачьи песни, свистели в ответ на доносившиеся с берега приветственные крики горожан. Рядом, прижимаясь к тёплой шубе, сидела моя таинственная шамаханская царевна и куталась в расшитую золотом и жемчугом белую шаль. Молчала - её редко видели говорящей. Оставаясь в шатре в одиночестве, она изредка пела грустные восточные песни, но чаще играла с куклами Черноярца и о чём-то с ними тихо разговаривала, вспоминая свой далёкий дом. Широко раскрытые чёрные глаза блестели, словно ночные звёзды и в них можно было запросто утонуть. Юлдус испуганно смотрела на меня и есаулов. Жаль мне тебя, пичуга, да судьба твоя такая и ничего нельзя поделать. Мне жаль тебя, но ты всегда меня злишь - несмотря на то, что ты такая слабая и беззащитная, но всё равно никак не можешь смириться с потерей дома, и я чувствую к себе затаённую, глубокую ненависть. Ты не любишь меня - ты меня ненавидишь.
– Батька!
– окликнул меня Фрол Минаев, - вон Прозоровский-старший стоит - может возьмём князя, покатаем?!
Казаки рассмеялись, и струг повернул к берегу.
– Опять будут приставать с пушками и переписью!
– проворчал Черноярец.
– А мы его - в воду!
Казаки рассмеялись громче и злее.
– Когда-нибудь мы их всех загоним в воду, - пообещал я.
– Пей, робята!
Молча осушили чарки.
– А когда загоним, атаман?
– спросил Василий Ус.
– Скоро - не отсиживаться мы едем на Дон.