– Сука! С атамана шубу снял!
– Леско сплюнул в воду.

– А говорят, что это мы разбойнички!
– подхватил Фрол Минаев.

В струге рассмеялись.

– Ничего, робята - придёт срок и мы этих разбойничков пошарпаем, вернём долги! Дорого обойдётся шуба князю!

– Всё вспомнится!
– кивнул Леско.

– Наливай чарки! Выпьем, казаки, за казацкую удаль, за казацкую славу, за свободный казацкий род! За волю!

– Ура!
– грянули хором есаулы и вскинули чарки вверх.

* * *

Астраханский горожанин подал на моего казака жалобу, что тот снасильничал его жёнку. Собрали казачий круг. Вывели насильника казака-молодца: широкоплеч, статен, тёмная поволока синих глаз. Такому и насильничать не надо - любая жёнка полюбит. Смотрит на меня гордо, свободно, смело - чувствует, что атаман поможет и защитит. На голове красная запорожская шапка, лихо заломленная на бок, украшенная золотой диадемой. В ухе блестит золотая серьга, синий кафтан расшит серебряными нитями и перехвачен алым кушаком, из-под которого торчит рукоять другого пистоля и блестящая, отполированная и ничем не украшенная рукоять простой сабли. Улыбаясь, он нагло посматривал на слезливого горожанина-жалобщика.

– Что ж ты, молодец, чужую жёнку опозорил? Или по согласию было?

Казак ухмыльнулся:

– А пёс его знает, батька-атаман - пьян был, не ведаю.

– Он ко мне в дом силой ввалился, когда меня не было, - подал голос горожанин.

– Так ли было?!
– спросил я, нахмурившись.

Казак пожал плечами:

– Я ведь сказал - пьян был, не ведаю.

Он подмигнул мне.

– Худо, что не ведаешь - обидел, унизил человека, который верит нам, верит в казачью справедливость. Ведь обещали не трогать простых людей! Они такие же, как и мы - на обед батоги, на ужин - ослопья. С утра до вечера спину гнут на бояр-батюшек, да на монахов с патриархом.

– Каюсь, батько - больше не буду!
– молодец повёл плечами и с улыбкой оглядел казачий круг.

– Хорошая у вас справедливость, - бросил горожанин.
– А мне сказали, Степан Тимофеевич, что ты за народ стоишь?!

Казак снял с папахи диадему.

– Эй, астраханец, лови!
– он кинул её горожанину.
– В расчёте?

Золотой обруч, украшенный каменьями, упал к ногам горожанина. Тот не стал его поднимать, плюнул рядом с обручем в пыль и хотел идти прочь, но я его задержал.

– Так что делать с тобой, молодец?
– ласково спросил я казака.
– Кто прав - ты или астраханец?

– Гони ты его, батька, я же обещаю больше не пить!
– рассмеялся молодец.
– Нет, вру - пить буду, но в пьянстве озорничать не стану.

– Хорошо, - кивнул я головой.
– Я велю тебя напоить. Приговор таков, я оглядел молча ожидавший круг, - в воду - напоите казачка!

– Атаман?!
– выкрикнул молодец, когда ему начали скручивать руки и отобрали саблю и пистоль.
– Ты променял казака на голодранца?! Жёнку стало жалко?

– Прости казака, - попросил Черноярец.

– Уйди!
– угрюмо ответил я.

– Батька! Атаман! Пощади!
– орал казак, которого тащили к берегу.
– Я с тобой в Исфагань ходил, плавал с тобой по Хвалынскому морю! Атаман!

Казака посадили в струг.

– Прости казака!
– вновь вступился Черноярец.
– То лихой казак - Хвёдор Запорожец.

– Сам ведь тешишься с басурманской княжной, - закричал со струга казак, - а другим не даёшь!

Ему сыпали в рубаху камни и связывали за спиной руки.

– Значит у тебя своя правда?! Тебе можно, а другим нет?! Других в воду сажаешь?!

Струг отошёл от берега.

– Значит тебе можно с басурманкой?
– не унимался казак.

– Правду говорит, - пробормотал Черноярец.

– Замолчи!
– я толкнул есаула в грудь.

Иван упал.

– Правда колит в глаза, атаман?!
– Черноярец вскочил на ноги.

– Уйди, Иван - доведёшь до греха!

Черноярец отошёл в сторону, злобно косясь на меня.

– Атаман! Батька!
– кричал связанный казак.

Струг выплыл на середину реки.

– Атаман! Степан Тимо.., - послышался всплеск и крик замер.

С берега было видно, как возле струга забурлила вода - на поверхности лопались поднимающиеся пузыри.

Казаки хмуро, молча расходились, покидая круг. Я взглянул на застывшего астраханца - он смотрел широко раскрытыми глазами на реку, на то место, где утопили Хвёдора Запорожца.

– Видишь, какая она суровая - правда! Заглянешь ей в глаза и страшно становиться!

Горожанин, словно очнувшись, пугливо оглянулся на меня, молча поклонился в пояс и побежал вдоль реки в город.