– На Дону много воли - хотел всех угостить!

Глаза князя укололи лютой ненавистью.

– Зря цацкался с вами великий государь: платил жалованье, присылал в станицы огненный запас. Так вы заплатили государю за его доброту?!

– Видывали мы его доброту - он первым нас продал! Когда казаки своей кровью взяли ему Азов, он побоялся, приказал сдать его турчанину!

– Не тебе, вор, судить о государёвых делах!

– Да и кровь казачья слишком густая для того, чтобы менять её на мир с султаном, князь!

– Палач!

Палач уже держал в руках щипцы, в которых был зажат раскалённый металлический прут.

– Погрей его!
– в глазах Долгорукого вспыхнула и тут же погасла усмешка.

– Сейчас погрею. Ужо.., - заплечный ткнул меня прутом в грудь и медленно провёл им вниз к животу.

– Сказывай о своём воровстве в Гиляне - шаховых землях!
– послышался голос гнусавого дьяка.

Запахло резким и горьким дымом, зашипела плоть. Моё тело корчилось и билось в судорогах. Долгорукий злорадно пожирал меня глазами. Я стиснул зубы и прикусил язык, едва сдержав рвущийся из гортани крик. Где-то жалобно заплакал брат:

– Ой, покайся, Степан - ведь из-за тебя и меня пытают!

– Заткнись, сука!
– прохрипел я.

Холодные глаза Долгорукого стали как будто ближе - в них уже явственно читалось победное торжество.

– Горячо?
– выкрикнул кто-то из бояр.

– Хочешь попробовать?
– откликнулся я, сплюнув кровью в стоящего рядом палача.

Тот отшатнулся в сторону.

Великий князь Юрий Алексеевич Долгорукий встал. Из-под его распахнутой боярской шубы виднелся чёрный кафтан. В свете факелов блеснули крупные жемчужины.

– Пусть передохнёт - с него ещё взыщется! Пусть ответит Фролка-вор.

Меня оттаскивают в сторону и бросают на пол возле влажной стены Земского подвала. Помощник палача льёт из бадьи на грудь и лицо. Захлёбываясь и задыхаясь, я ловлю ртом воду и смываю кровь. Помощник смеётся и уходит. Стены подвала оглашаются криками Фрола - его подвесили на дыбу.

– Ты не шибко его кнутом, - кричит дьяк, - он не в Стеньку-вора пошёл хлипок! Ещё издохнет!

Я откидываю голову, касаюсь холодной стены. Крики брата не умолкают:

– Эх, Фрол, Фрол... Не из одного теста мы вылеплены, - горько шепчу я, сбрасывая опалёнными ресницами непрошеные слёзы.

* * *

Наш младшенький... Он не был таким высоким и крепким, как я или Иван. Не был и умным - всегда шёл за старшими, тянулся за ними. Они и в обиду не дадут, и дуван по-братски разделят. Я любил его и люблю сейчас. Всегда пытался сделать его отважным казаком, думал, что получилось... Не получилось. Слабая у него воля - нет той жилки, что была у старого Рази и брата моего Ивана.

Фрол всегда колебался, выбирал сильнейшего, долго не мог понять - за мной идти или слушать советы старого Корнилы. Корнила звал Фрола на советы думал через него со мной сладить, старый чёрт...

– Степан, что у тебя с крёстным случилось?! Обижается, что не заходишь к нему, когда зовёт.

– Разные дороги у нас с Корнилой, - отвечаю.
– Крёстный снюхался с боярами, московские гости часто гостят, боярский чин ему обещают, вот он и привечает их.

– Так то ж разговор о пищальном и пушкарном зелье и хлебе, о службе государёвой.

– Знаешь, что московские требуют?

Фрол виновато моргает и качает головой:

– Не-а.

– Чтобы вольный Дон пришлых выдавал! Голь в верховья каждый год прибывает, а бояре записки пишут о выдаче - жалобятся толстобрюхие царю. А он скоро заставит Корнилу казацкую вольность забыть! Домовитые ничего не потеряют - станут новыми боярами да воеводами. Не по пути нам с крёстным, брат - другая у нас дорога! Дай срок - поднимем голь, пошарпаем, как Васька Ус, бояр по Волге, навестим турчанина и кизылбашца.

Не гулял со мной к персиянам Фрол - остался дома.

– Погляжу я за Олёной Микитишной, за детьми твоими - Гришаткой и меньшим. В обиду не дам!
– пообещал мне Фрол.

– Жди, Фролка - вернусь я, и грянет имя Разиных по Руси!
– толкнул я брата в бок.

Мы обнялись на прощание и поцеловались.

Встретились после персидского похода - он пришёл вместе с Василием Лавреевым.

– Брат, радуюсь, что вижу тебя живым и лихим атаманом!
– кинулся обнимать меня Фрол.