...Поздняя осень 1665 года. Юрий Алексеевич Долгорукий связал казаков царским словом и заставил месить осеннюю грязь под Киевом в новой кампании против польско-литовского государства.

Весной и летом казак силён - он сполна может показать свою силу и лихость. Зимуем в своих куренях - не любит казак воевать в холодную пору. Воюет тогда, когда ему сподручно. Да только князю и его людям плевать на это.

Стрельцы - подневольные люди, на государёвой службе, им не впервой мёрзнуть на промозглом ветру, тянуть коченеющие руки к мечущему искры ночному пламени, дремать возле костра и закусывать червивыми сухарями гнилую московскую солонину. Многие в том затянувшемся походе покрылись струпьями, гниющими язвами и умирали в лихорадке. Стрелецкие головы и воеводы - они заботились лишь о себе. Что им стрельцы, государёвы люди - помрут, других пришлют! Только ведь мы, казаки, не привыкли к такому обращению - мы уважаем себя, вот и взбунтовались...

Шумной толпой ввалились в избу, где размещалась ставка князя Юрия Долгорукого. Курная изба была жарко натоплена - даже слюдяные окошки запотели. В избе витал запах кислых щей. Светлейший князь сидел на широкой лавке на двух бумажниках. Руки лежали на пустом столе. В углу, под ярким пятном лампадки висел лик Богородицы, глядевший на нас с укоризной. На князе был серый кафтан с вышитыми золотом полами, перепоясанный алым кушаком. На кушаке висел кривой нож в серебряных ножнах. Его рукоятка и сами ножны были украшены алыми лалами и голубыми сапфирами.

Завидев нас, князь грозно нахмурил брови. Алые сапожки напряжённо постукивали по выскобленному деревянному полу. Суров и грозен был князь, и мы нерешительно переминались в дверях. Заговорил Иван:

– Прости воевода, великий князь Юрий Алексеевич, но не годится вольным донским людям быть в такой великой нужде, терпеть голод и холод. Не привыкли казаки воевать осенью да зимой - сидим мы это время в тепле по своим куреням и дворам. Боя нет - отпустил бы ты нас по-доброму на Дон.

Князь молчал, только лицо наливалось красным соком, да глаза метали молнии, стараясь запомнить казаков. Иван продолжал:

– Как реки вскроются, так мы с радостью великой вернёмся послужить ратному делу государя нашего.

Сапожки громче застучали по полу, правая рука князя легла на рукоятку ножа - не привык он слышать такие речи от стрельцов и нас хотел превратить в бессловесных рабов. В лагере порой всё покрикивал на греющихся у огня казаков, посмеивался:

– Привыкайте, казаки, к государёвой службе - это вам не мёд в корчмах попивать, да спать, словно медведи, в зимнюю пору. Так будет и впредь служба великому государю не знает погоды.

– Разреши, великий князь Юрий Алексеевич, вернуться казакам на Дон - не успеет солнышко пригреть, мы снова будем тут?!
– закончил Иван.

– Может хан извёл наших жён и детишек, опустошил городки и станицы?! выкрикнул кто-то сзади.

– Хватит - послужили великому государю!
– выкрикнул я в глаза воеводе.
– Где обещанное государёво жалование?

Иван ткнул меня локтем в бок:

– Не кричи!

– Гладом морят, тухлятину под нос суют - жрите, казаки!
– голос сзади был похож на Федьку Шелудяка.

– Молчать!
– вдруг рявкнул Долгорукий и медленно оторвал от лавки грузное, сильное тело.
– Бунтовать вздумали?! Вы не в шинке, а на государёвой службе!

– Да пёс с ней, с этой службой!
– мы встретились с ним глазами.

– Заводчиков остужу батогами и закую в колодки, если не уймётесь!

Я недобро улыбнулся воеводе, и он отвёл глаза.

– Расходитесь!
– мрачно приказал князь.
– Не хотите добром - силой заставлю службу государёву нести!
– недобро зыркнул он на Ивана.
– Ты ответишь за самовольство!
– кивнул он на брата.

Иван открыл рот, но воевода закричал:

– Вон - чтобы духу здесь вашего не было! А повторится ещё раз - в колодки посажу!

– Мы тебе не холопы!
– бросил Иван в лицо князю.
– Мы - вольные казаки!

Мы молча развернулись и ушли, оставив в избе разгневанного князя.

– Я уничтожу вашу вольность!
– бесновался он в избе.

– Кишка тонка!
– пробормотал я.

В лицо ударила ледяная изморозь, ветер проскользнул под распахнутый зипун и стиснул холодом грудь.

– Пора домой, брат.

– Пора, - согласился Иван.
– Пусть в колодки сажает своих стрельцов, а не вольных казаков!

– Так служить государю мы не договаривались!
– встрял в разговор Шелудяк.

– Тогда поднимайте робят домой!
– бросил клич Иван.
– Сегодня ночью и уйдём.

В предрассветной мгле наш полк тихо снялся и двинулся к Дону. Казаки весело посмеивались, представляя ярость Долгорукого, пели песни и предвкушали скорую встречу с жёнами, детьми, родственниками и друзьями.