– Неважно, - ответил штурман.
– Спокойной ночи.

VII

Штурман с Везером подошли к самолету как раз в тот момент, когда заработал первый мотор. Прогноз направления ветра трижды менялся, и каждый раз приходилось заново пересчитывать курсы. Штурман с трудом взобрался в машину и сел на одну из скамеечек за кабиной пилота, там, где перед взлетом размещались те, кто ничем не был занят, чтобы не перегружать носовую часть.

Взревели один за другим четыре мотора, их рокот слился в один оглушительный рев, и огромная машина задрожала всем корпусом. Штурман положил между ног парашют и зеленый планшет с картами и вздохнул. Каждый раз в эту минуту он начинал думать, не совершил ли он ошибки при вычислении курсов; и он знал, что в полете все время будет рассчитывать их заново и только потом передавать пилоту. Но пока что делать ему было нечего, и долгий церемониал взлета давал ему несколько минут передышки.

Взлет был делом пилотов и механика. Они следили за температурой, давлением и счетчиком оборотов. Принимать решения не входило в обязанности штурмана. Согласно инструкции, он обычно подключался к связи, чтобы слышать, о чем говорят пилоты; но на этот раз он снял шлем с укрепленными в нем наушниками и микрофоном и провел ладонью по вспотевшему лицу. Везер сидел напротив, рядом с бомбардиром, и рылся в своем планшете - наверное, искал карандаш. В экипаже у Лебона были, пожалуй, славные ребята, но штурман еще не успел приглядеться к ним. Бомбардиром оказался тот самый паренек со светлыми усиками, которого штурман встретил накануне в столовой во время обеда. Везер был уроженец Лотарингии. Свои

ластики он носил на шнурочках, которые привязывал к пуговицам своей куртки; время от времени, задумавшись, он, как ребенок, посасывал кончик карандаша. Да, все очень славные, но, повидимому, надеяться на них особенно нельзя. "Чтобы добиться успеха, этого недостаточно", - ворчал штурман, глядя на них. Стрелки уже сидели в своих застекленных турелях. "А чего стоят эти, я узнаю только в воздухе".

Голоса моторов один за другим включались в грозный рев, разрывающий ночь, в то мощное переливчатое гудение, что вздымалось над землей каждый раз перед вылетом. Наконец самолет дрогнул, и штурман, улыбаясь, подмигнул Везеру и бомбардиру, сидевшим напротив. Пилот растормозил - значит, проба двигателей прошла хорошо. Иногда вся подготовка к полету оказывалась напрасной изза повреждения в приборах или какогонибудь мотора, который не давал своих оборотов. Машина качнулась всей тяжестью тридцати тонн металла, горючего и бомб и вырулила на бетонированную дорожку, ведущую к взлетной полосе. Сидя на жесткой ребристой скамейке, прислонись спиной к твердой и холодной стенке фюзеляжа, который со своими лонжеронами, трубами и кабелями напоминал корпус подводной лодки, штурман своей спиной, всем своим нутром ощущал каждое движение самолета. Даже не глядя в иллюминатор, он угадывал по легкому головокружению мелькавшие вокруг них огни самолетов, которые в свете синих и золотых фонарей, вытянувшихся вдоль дорожки, один за другим осторожно выруливали на старт. Он видел перед собой неровные очертания рощ, плотным кольцом окружавших аэродром. При каждом торможении штурмана толкало вперед, и всякий раз он страдал от этого. Каждый раз, когда эта неповоротливая и такая хрупкая четырехмоторная громадина скрежетала всеми своими болтами, ему хотелось застонать.

Парашютные ремни стягивали ему бедра, и он с трудом вытащил из кармана платок, чтобы вытереть пот со лба. Через несколько секунд машина повиснет в воздухе и мучению придет конец. Грохот сотрясет дома, над которыми пролетят на задание самолеты, и, вслушиваясь в рев урагана, проносящегося над головой, женщина, возможно, спросит себя, не летит ли сейчас и штурман с эскадрой среди этих звезд. Как она вспоминает о нем? И что думает о той могучей силе, что каждую ночь неудержимо несется на восток, чтобы уничтожать города? Наверное, ее муж, intelligenceofficer, чтото ей рассказывал, и потому она отнеслась к штурману с таким сочувствием. Но конечно, intelligenceofficer все видел както со стороны, подобно начальнику контрольного поста, наблюдающему за полетами сквозь стекла своей вышки: самолеты для него только машины определенного веса, стартующие одна за другой по зеленому сигналу или внезапно возникающие из мрака в ослепительных лучах световых прожекторов и проносящиеся, сбавляя скорость, по освещенной дорожке. Потом летчики входят в комнату разведслужбы. Они рассаживаются вокруг некрашеного деревянного стола и отвечают на вопросы. "Заметили ли вы разрывы над объектом? Был ли огонь ПВО, плотным и точным? Атаковали ли вас истребители?" Но intelligenceofficer никогда не узнает, что такое точный огонь зениток; он никогда не услышит, как по крыльям хлещет шквал снарядов; он никогда не почувствует, как кровь стынет в жилах, когда навстречу эскадре вспыхивают орудийные залпы.

Утром штурман позвонил женщине и предупредил ее, что в ближайшие дватри дня прийти не сможет, потому что должен участвовать в очередной операции. Голос в трубке, слабый и неуверенный, казался совсем юным; в нем звучали протяжные хрустальные ноты, которые может надломить малейшее волнение. "Как я рада!" - сказала она, узнав, что штурман вернулся в строй. Штурман поспешил оборвать разговор и быстро повесил трубку. Что ее обрадовало? Наверное, она решила, что история с Ромером улажена; но, кроме того, она, может быть, обрадовалась тому, что штурман больше не числится в нарушителях дисциплины и заведенного порядка и снова занял свое место среди национальных и всемирных героев. "Нет, она гораздо лучше. Она рада, потому что знает, как я страдал, оставаясь в стороне. Она рада так же, как и я".

Из коридорчика вышел бортмеханик и, тронув штурмана за плечо, показал ему пальцем на кабину пилота. Осторожно ступая, штурман добрался до пилота, и тот попросил его стать поближе. Штурман натянул шлем и включил микрофон, но пилот продолжал делать ему знаки. Он не хотел пользоваться микрофоном. Тогда весь экипаж услышит, о чем они говорят. Штурман стянул шлем и подставил руку наподобие трубочки к уху, чтобы лучше слышать сквозь гул моторов.

– Ты видишь их?
– спросил пилот.

Самолет был уже около взлетной полосы, и казалось, пилот ожидает, когда оторвется самолет, двигавшийся перед ними, чтобы занять его место.

– Что?
– закричал штурман.

– Огни, черт побери!

Они были неяркие, это правда, но видны хорошо. Слева, куда выруливал самолет, за которым они должны были следовать, протянулись вдаль два сливающихся ряда золотых огней, точно фонари в какомто вымершем городе, бесцельно горящие вдоль бульвара.

Штурман вздрогнул. Вот оно. Самолет еще не пробежал взлетной полосы, а пилот уже перестал различать огни. "Ну что ж, - подумал штурман, - с пилотом, который не видит взлетных огней, в воздух все равно не поднимешься. Делать нечего, придется отказаться". И он почувствовал досаду. Но второй пилот наклонился к нему и вопросительно на него посмотрел. "Если я его оставлю, он пропал, - подумал о пилоте штурман.
– После такого оправиться невозможно".

– Все в порядке, - сказал он второму пилоту, чтобы успокоить его.

Он стал за спиной пилота и положил руки ему на плечи. Потом, наклонившись к самому его уху, так что ощутил теплоту кожи, спросил требовательным голосом, которого раньше за собой не знал:

– Ты видишь приборы?

– Да.

– Тогда я буду тебя вести. Я буду сжимать тебе плечо, и ты будешь знать, в какую сторону поворачивать. Так просто нас не возьмешь.

– Ты думаешь?
– спросил пилот.

– Ну конечно. А теперь давай. Выруливай на старт. Уже несколько секунд на них был направлен зеленый свет; теперь он начал яростно мигать. Это значило: "Поторапливайтесь".