Купчиха вновь улыбнулась, давая понять, что оценила такой такт:

— У меня к вам разговор, — повторила и чуть замялась.

«Если это по поводу Максима, тояему… И что я могу сделать, если артиллерист, похоже, решил вовсе порвать предосудительную связь и даже поговаривает о смене квартиры?».

— Да-с… разговор. Но как-то неудобно вести его вот так — стоя на крыльце. Не затруднит вас принять приглашение на обед, скажем… в воскресенье?

«Х-м-м… в воскресенье меня точно не будет в Пятигорске. Наконец-то все срослось, и через пару дней мы выходим!».

— Варвара Никитична! Я с удовольствием приму ваше приглашение, но не в это воскресенье. По делам службы я уезжаю и буду отсутствовать неопределенное время. Думаю… недели две, возможно — три! Вот по возвращении — со всем моим удовольствием! Непременно!

Хозяйка, было видно, не очень обрадовалась отсрочке, но — что поделать?!

— Значит, так и договорились, да? Господин подпоручик?

— Всенепременно Варвара Никитична! Сразу же по моему возвращению я сообщу вам возможное время.

«И чего этот Максим заерепенился? Вполне еще купчиха. С Катенькой, конечно, и сравнивать грешно, но… Вот почему-то уверен — хрен там поручику, что обломится, с красоткой той. А здесь — сдобная и крепкая еще женщина. Стол — ломится от закусок. Как там было? «Чего же тебе еще надобно, собака?».

И вот теперь он рисовал Анфиску. Даже самому нравилось! И надо признать — его модель была очень даже… М-да. Лечение-то ее он закончил уже в прошлый раз, но… «платы» не взял никакой. И Анфиска напросилась на еще один визит, не иначе как — рассчитаться.

«Ну что сказать… рассчиталась. Даже — очень неплохо рассчиталась. Все-таки есть что-то… несколько кобелиное во всех мужиках. Если ты видишь, как в твоих руках заходится женщина в страсти, насколько она бурно выражает… к-х-м-м… восторг, возникает самодовольная волна: «Ай да я! Вон она как вся…». А Анфиска — та еще штучка! Видно, самой очень нравится все это… непотребство. Практически безотказна, что твоя «трехлинейка». И сама проявляет активность, фантазию и азарт!».

Женщина сидела, опершись спиной о высокую спинку кровати, поджав к груди обе ножки, и попивала свою любимую мадеру из высокого бокала — у Плещеева не было обилия посуды. Сам подпоручик периодически прихлебывал из кружки красное полусухое, что так понравилось ему в итальянской колонии. Да, они с Ефимом все-таки съездили в ознакомительных целях и в итальянскую, и — в немецкую.

— Долго еще, Юрий Александрович? — капризно протянула «модель» и улыбнулась в полутьме ложа.

— Что… надоело сидеть или… не терпится? — хмыкнул Юрий.

— А-г-ха-а… не терпится! И посмотреть не терпится, и еще… не терпится! — потянулась модель игриво.

— А ну — сядь, как сидела! — шутливо нахмурился «живописец», — Недолго еще…

«Интересная она… бабенка. Вроде бы и лицо… ну-у-у… просто симпатичное. Носик тонкий, чуть вздернутый на кончике. Губы… Нет, губки у нее — что надо! И красивые, и… умелые. Не сказать чтобы круглолица, но… щечки имеются. Красивые округлые бедра, крепкие ноги с шикарными ляжками. Грудь… грудь — да! Тройка, классика. И я еще эту классику заметно улучшил, приподнял. Попа у нее — классная! Вот прямо не попа, а именно задница! Круглая, в меру широкая и крепкая притом! Прямо вот… укусить хочется, такую задницу, как свежую сдобную булку. Х-м-м… что я, в общем-то, уже и проделал, вызвав сначала взвизг Анфиски, а потом — задорный смех. Да! Вот смех у нее хороший, заразительный. И смеется, зараза, легко. На любую шутку ухохатывается! А неплохо получается… сей рисунок!».

Тени складывались так, что рыжий треугольник волос меж ног — практически не виден. Груди закрыты коленями. Почти невинный вид, но сколько эротизма!

«Вот еще… сколько споров и обсуждений у мужчин вызывает вопрос: что самое эротичное в женщине? Кто-то говорит — красивая грудь, кто-то — длинные, стройные ноги, кто-то защищает любимые ягодички… Кстати! Я сам — поклонник именно красивых поп.

Вообще, не понимаю тех, кто твердит о красоте женского лица. Не отрицаю такового, но… вот так, в полумраке спальни — даже не сильно-то красивое женское лицо предстает чем-то загадочным и волшебно-прекрасным. Так что, — нет, лицо не главное в женщине. А что тогда? Вот чего я сам так «навелся» на родинку на верхней губе Софьи? Вот прямо взгляда не мог отвести от этой родинки! И нет-нет, да снова прикипал к ней.

Почему подчас заведомая красавица, о которой только и говорят другие мужчины, для меня остается этакой — проходной. То есть, прошел мимо, оценил: да, красива. Но! Ничего не ворохнется внутри. А другая… вроде бы и не настолько… а ведь — что-то защемит, защемит в груди: «Ах, какая женщина!».

Почему для многих мужчин ямочки поверх ягодиц женщины — предмет фетиша? Почему так дуреют мужчины, если при смехе прелестницы у нее на щеках возникают ямочки? Что такого содержит легкий, невесомый завиток женских волос, колышущийся ниже затылка? Или — возле виска. Почему вдруг пробивает дрожь, стоит только увидеть прелестную маленькую мочку любимого ушка? А дрожащий розовый язычок, слизывающий капельку мороженого с ложечки — так кинет в дрожь, что куда там всем фильмам студии «Браззерс»! М-да… Не по-нят-но… Ни хрена непонятно! Почему, как, зачем? И кто это так создал? Ох и затейник был этот «кто-то»!».

По завершении лечения, когда Анфиска прибыла для «отдачи долга», Плещеев плюнул на все и самолично опасной бритвой побрил ей ноги. Не, ну в самом-то деле! Постарался все сделать аккуратно, без порезов. И с удовольствием оценил гладкость кожи женщины — ну другое же совершенно дело! Правда… зону бикини Анфиска отстаивала чуть не со слезами. Достигли компромисса — стрижка под расческу! И опять же… самой ведь понравилось в итоге!

— Ой, Юрий Александрович! Это что — я? — Плещеев, углубившись в мысли о «вечном», не заметил, как торопыга, не выдержав, прокралась с кровати и сейчас через плечо рассматривала рисунок.