Потешить, эпиграмму на свой вздор.

Переменилось кое-что с тех пор;

Уж эпиграмм мы на себя не пишем,

Уж мы не той невинностию дышим,

Не тою прямо детской простотой,

Какую в старину являл иной

Писатель даже с истинным талантом.

Так! простяком пред умником и франтом

Холодным, бледным, томным наших дней

Стоял бы даже северный Орфей —

Державин, грубый, нежный, грозный, дикий,

Могущий, полуварвар, но великий.

Привел бы лепет их его в тупик;

А между тем мне и его парик

Порою кажется дельнее многих

Голов судей взыскательных и строгих,

Которые в нас сыплют градом слов

В крикливых перепалках тех листков,

И книжек, и тетрадей разноцветных,

Где среди фраз учтивых и приветных

И гения, и вкуса, и ума,

И остроты, и беспристрастья тьма,

Где уж Ла-Арпу и Батте не верят,

И весят Байрона, и Гете мерят,

Толкуют про водвиль и про сонет,

И даже знают, что Шекспир — поэт.

РАЗГОВОР ЧЕТВЕРТЫЙ

Куда перенесемся мы сегодня?

Не в дом ли скромного слуги господня,

Священника? семейный быт его

Рудой богатой был бы для того,

Кто обладал бы даром Вальтер Скотта,

Но не порука за талант — охота;

Да и таланта мало: должно знать

То, что желаешь верно описать,

А то плохая на успех надежда.

Священника наружность и одежда

Еще, быть может, и дались бы мне:

Я мог бы говорить о седине

Волос его, о бороде почтенной,

Летами, будто снегом, убеленной,

О взоре ясном, об улыбке той,

С какою смотрит он на мир земной,

На призрак наслажденья и печали

(С такой улыбкой мы смотреть бы стали

На игры детства). Так, мои друзья,

В его чертах представить мог бы я

Подобье, тень святого Иоанна,

Но не того, который, в глубь тумана

Судеб вселенной простирая взор,

Небесный гром, разящий темя гор,

Таинственный, и блещет и грохочет

И день суда и гибель злых пророчит;

Нет, старца кроткого, — его ж уста

Исполнены единого Христа,

Напитаны любовью совершенной...

В весне своей, почти уже забвенной,

Священника знавал я: соименный

Апостолу, смиренный Иоанн

Был в пастыря невинным девам дан,

Которые цвели в сени десницы

Всем русским общей матери, царицы

Марии, благодетельницы всех.

Сколь живо помню старца! — Наглый грех

Без внутреннего горького укора

Не выдержал бы пламенного взора,

Дарованного господом ему.

Но, следуя владыке своему,

Он и врагам же простирал объятья;

Им взор его вещал: «И вы мне братья!»

Он другом был растерзанных сердец,

А девы, говоря ему «отец»,

В нем нежного отца встречали чувства.

Ему науки, письмена, искусства

Отрадой были: в слове россиян

И греков, римлян и зарейнских стран

Знаток глубокий, он читал Платона,