Постояла, прикрыв глаза — надо было перетерпеть дрожь в коленках, а потом ещё подавить желание пописать…

Ну что за организм! — разозлилась Маша. — Подводит в самые ответственные моменты жизни.

Гномик-гномик, я писать не хочу… — пробормотала она детскую считалку, которой её научила Юлька, лучшая подружка из детдома.

Уж Юлька ТОЧНО не испугалась бы спуститься по плющу с третьего этажа, — подумала Маша. — Да она и с пятого бы спустилась, а потом задирала бы нос целую неделю.

Злость накатила с новой силой, и Маша наконец-то отпустила решетку.

Мир опрокинулся куда-то вбок, звёздное небо встало вертикально, а стена отдалилась, сделалась зыбкой и ненастоящей.

И тут мыш Терентий вцепился коготками Маше в волосы. Неистово трепеща крылышками, он полетел обратно к стене…

Конечно же, чтобы удержать от падения тяжелую девочку, слабеньких мышиных сил ни за что бы не хватило. Но вот хорошенько дёрнуть за косичку, приводя в чувство — получилось.

Маша судорожно вцепилась в плющ и потрясла головой, чтобы прочистить мозги.

И в этот момент в комнате хлопнула дверь.

Окно! — сразу подумала Маша. — Я так и оставила его открытым.

Ситуация была опасной настолько, что Маша забыла обо всём на свете. Страх перед высотой просто вылетел, испарился из головы.

Прыгнув изо всех сил, девочка крепко вцепилась в плющ обеими руками.

Она повисла, запуталась в его ветвях, стараясь прижаться к стене КАК МОЖНО БЛИЖЕ.

А потом зажмурилась, и вновь стала шептать про себя спасительную мантру: я дерево… Я сирень…

Сообразив, что сирень в данной ситуации не слишком уместна, она скорректировала послание к Вселенной:

— Я дерево… Я плющ…

Окно скрипнуло, открываясь во всю ширь, и в проёме показалась тёмная голова.

Вместе с ней пришел запах гнилого апельсина, и Маша беззвучно выдохнула.

Это Очкастый. Не Шаман.

— Сбежала, — пробормотал Очкастый, и высунулся ещё дальше — чтобы посмотреть вниз, на проходящую под стеной дорожку.

Было темно, и дорожку лишь чуть-чуть освещал льющийся из окон свет. Но кажется, никакого разбитого изломанного тела на ней не лежало…

— Но всё-таки не мешает проверить… — если бы Маша была старше, она бы почувствовала в голосе Очкастого просто ОГРОМНОЕ облегчение.

Ему не хотелось убивать девочку.

Такой ценный экземпляр заслуживал того, чтобы его хорошенько изучить.

Захлопнув окно, Платон Федорович тщательно закрыл оба шпингалета и задёрнул шторы.

Если он скажет Тому человеку, что опять упустил девчонку — будут проблемы.

В этом случае его самого отправят в комнату с телевизором, чего Платон Фёдорович очень не любил — хотя никогда в жизни не признался бы в этом Шаману.

После телевизора он всегда чувствовал некоторое отупение. Забывал о своих программах исследований, о своих мечтах…

Ещё в институте он привык вести подробные записи. Привычка эта пригодилась и здесь: возвращаясь после промывки мозгов, Платон Федорович перечитывал толстую кожаную тетрадь, в которой были расписаны все эксперименты, а также его рассуждения насчёт самого Шамана, его способностей и планов на будущее…

Только тетради и мог доверить Платон Федорович свои мысли по поводу ТОГО человека. Ибо признаться в том, что именно ОН является самым перспективным объектом — не мог даже себе…

Тем не менее, девчонку нужно найти, — думал Платон Фёдорович, тщательно закрывая окно. — Чтобы самому не попасть в комнату с телевизором, надо её отыскать.

Да, точно. Сейчас он пойдёт, и разыщет ребёнка. Девчонка не могла далеко уйти, не спустилась же она вниз по плющу… Это под силу профессиональному каскадёру, или скалолазу, но никак не маленькой девочке.

Наверняка она прячется где-то в доме.

Дети всегда так делают.

Убегают, прячутся… а потом сидят где-нибудь, и тихонько посмеиваются над ним, Платоном Фёдоровичем.

Окно — это всего лишь отвлекающий манёвр.

Глупая девчонка. Заставляет меня играть в жмурки.

Не могла же она подумать, что он ВСЕРЬЁЗ поверит тому, что ребёнок может спуститься с третьего этажа по стене?..

К тому же — решетка.

Платон Фёдорович вспомнил ощущение холодной твёрдости металлических прутьев и окончательно успокоился.