Эдипов комплекс наоборот, — вскользь подумал я. — Может, в этом что-то есть?

— Но кроме этого, — казалось, ритм заполнил мою голову целиком. И чтобы ему сопротивляться, я должен говорить… — Кроме того, что мать тебя запирала… Было что-то ещё?

Я — переговорщик. Надо об этом помнить. Это сейчас — главное.

— Ха! — неожиданно вскочив, Шаман в два прыжка оказался рядом и задрал майку, оголив живот.

— Господи помилуй, — вырвалось у меня против воли.

— Его нет, — Шаман тщательно заправил майку в штаны и вжикнул молнией на куртке. — Я это знаю ТОЧНО, потому что ОН — парнишка ткнул пальцем в потолок. — Мне не помог. Может, я как-то не так молился, или ещё что… Но этот засранец никогда не обращал на меня внимания. Всё пришлось делать самому.

— Что? — я попытался сглотнуть, но не смог. — Что ты сделал?

— Зная, когда эта стерва заявится в чулан… Со своим маникюрным набором, в таком кожаном кошельке… Я начинал стучать. Я представлял себя окруженным непроницаемой стеной из камней, через которую не может пройти никто. Никто… И однажды у меня ПОЛУЧИЛОСЬ.

Улыбка его на миг сделалась совершенно маниакальной, и вдруг, неожиданно, я понял одну страшную вещь: я ошибся.

Этот подросток не был психом. Его разум был острым, как скальпель, и холодным, как потопивший «Титаник» айсберг.

Его безумие зашло НАСТОЛЬКО далеко, что оказалось за пределами шкалы измерений, стало невидимым, превратилось в норму.

Он был Джокером.

Когда я перехватил его взгляд, моя душа убежала в пятки, прогрызла путь наружу, сквозь кожу и подошвы ботинок, и скрылась в неизвестном направлении, воя от ужаса.

— Что… — я облизнул губы, вновь почувствовав привкус крови. — Что у тебя получилось, Шаман?

— Сделать так, чтобы она никогда больше не причиняла мне боль. Ни она, ни отец. Она — своими щипчиками, а он — своим равнодушием.

Пока парнишка говорил, лицо его оставалось совершенно пустым. Как поверхность воды в ведре.

— Как? — спросил я.

Вопрос был лобовой. Любой новичок в школе разведки знает: НЕЛЬЗЯ задавать вопросы в лоб. Такая техника заставляет допрашиваемого уходить в себя, замыкаться. И применять её можно только в одном случае: когда нет другого выхода.

Я ошибся. Ошибся во всём, и посылая Машу с важной, как мне казалось, информацией, я сделал всё неправильно.

Он не был маньяком!

Этот человек действовал совершенно разумно, осознанно и продуманно.

То, что я узнал от вивисектора — неправда. Впрочем, он-то так не считал, Платон Федорович был УВЕРЕН в своих выводах.

Будучи и сам не от мира сего, в Шамане мой мучитель видел единомышленника, себе подобного.

Платон Федорович мечтал изменить мир к лучшему — в своём понимании. И был искренне уверен, что Шаман хочет того же.

Но сейчас, в эту самую минуту, я понял совсем другое: этот пацан не собирается менять мир. Он хочет его уничтожить.

А теперь самое главное: он прекрасно знает, как это сделать.

Помнишь, мон шер ами, того мальчишку, из поезда? Молодой, талантливый, непризнанный… Гении — на то и гении, что знают, как уничтожать миры.

Не у всех, правда, хватает духу попытаться.

У этого хватит, шеф. У ЭТОГО — хватит.

А у меня почти не осталось времени, чтобы всё исправить.

Дело в том, что кроме психологии, на допросах применяют различные психотропные средства, после которых мозг обычно становится похож на подрагивающее желе.

Но у меня никаких средств, кроме себя, не было.

— Как ты избавился от издевательств матери? — повторил я вопрос, задав уточняющие параметры. — Колдовство? Магия? В тебе открылись сверхъестественные способности?

По словам Алевтины, для того, чтобы открыть в себе магический дар, нужно пройти «инициацию». Проще говоря, пережить травмирующее событие такой мощности, чтобы организм САМ попытался найти выход…

С ней произошло нечто подобное — я только сейчас понял, как рассказ Алевтины похож на рассказ Шамана.

Она тоже сожгла родителей — в неконтролируемой вспышке магии.

Отличие одно: Шаман действовал совершенно осознанно. И не испытывал по поводу своего поступка никаких сожалений.

На последний мой вопрос парнишка рассмеялся.

И смеялся долго, запрокинув голову и дёргая выпирающим кадыком.

А потом вдруг сделался совершенно серьёзен и посмотрел мне в глаза. Ну, в глаз. Впрочем, это уже детали.