Всё это она ухватила одним взглядом, быстрым, как молния, потому что, при виде толпы, инстинкт заставил её тут же спрятаться назад и как можно аккуратнее прикрыть дверь.

А потом она побежала вглубь комнаты с ящиками.

Увидели или не увидели?.. — билось в голове.

Почему-то она даже не сомневалась: ищут именно её, Машу. Тётка с чёрными глазами наябедничала, и вот теперь Очкастый будет шарить везде, пока её не найдёт.

Честно говоря, Маша успела о нём забыть.

Ведь после того, как он заманил её в машину, больше они не виделись.

Маша даже решила, что Очкастый — что-то вроде злого клоуна, который заманивает детей в цирковой шатёр, в котором поджидают… поджидают… другие злые клоуны. Потому что, в общем и целом, цирк Маше нравился.

Кроме клоунов. В них было что-то ненастоящее.

Убежав в дальний конец, Маша принялась горстями доставать из ящика блестящие упаковки. И уже хотела юркнуть на их место, но посмотрела на пол…

Вылезла из ящика, открыла крышку соседнего и принялась запихивать в него упаковки.

Те утрамбовывались плохо: блестящие пакеты были надуты воздухом, и крышка ящика никак не хотела защелкиваться.

Тогда Маша принялась распихивать рационы МЕЖДУ ящиками — заталкивая их куда попало, за батарею отопления, в любую щель — лишь бы не видно.

Ручка на двери начала поворачиваться, когда Маша устроилась в ящике и накрыла себя крышкой.

Если они увидят, что защёлки не заперты — хана мне, — подумала она и зажмурилась.

Исчезнуть, — напряженно думала Маша. — Стать невидимой. Заглушить свои биоволны…

Она представила, как становится такой же маленькой блестящей упаковкой с чем-то твёрдым внутри. Как погружается в кучу точно таких же, неотличимых друг от друга упаковок, как становится одной из них…

По проходу вдоль ящиков кто-то шел.

Шаги звучали глухо, шаркающе, и Маша с холодеющим сердцем узнала того, что был на лестнице…

Она сразу решила, что это сам Очкастый. Если вспомнить, ведь он приволакивал ногу! Она заметила это ещё в школе, в его первый приезд.

Точно он. Вот сейчас он заметит, что защёлки не заперты и сорвёт крышку.

А потом как закричит: — Ага! Попалась!..

Зажмурившись, затаив дыхание, Маша притворялась блестящей упаковкой. Хотя сердце уже готово было выскочить из груди, и писать хотелось так, что если б её обнаружили, девочка испытала бы облегчение: теперь можно больше не терпеть…

Чтобы отвлечься, Маша принялась размышлять о несовместимых желаниях, которые — вот парадокс — частенько приходят вместе. Пить и писать.

Очень странная штука — человеческий организм…

Шаги зазвучали очень громко и наконец… Стихли.

Он стоит прямо напротив меня, — отчётливо, и как-то отстранённо подумала девочка.

Мгновения тянулись, как застрявшая в зубах ириска.

Вот сейчас он протянет руку, — думала Маша. — Возьмётся за край крышки…

И тут она услышала двойной сухой стук и крышка прилегла плотнее.

Он защелкнул меня! — сообразила Маша. — Он закрыл ящик на замок.

Накатила паника.

Шея под волосами вспотела, воздух сгустился и показался очень горячим.

Сразу стало понятно, что его, воздуха, в ящике не очень-то и много, и конечно же, он вот-вот закончится.

Я дерево, — лихорадочно подумала Маша. — Я куст терновника. Нет, лучше я буду сирень.

В школе они проходили, что деревья на самом деле дышат не кислородом, а углекислым газом — то есть, поглощают отходы жизнедеятельности человека.

Быть деревом, — думала Маша. Вдыхать углекислый газ, а выдыхать кислород. А потом становится человеком и вдыхать кислород, а выдыхать углекислый газ…

И почему в природе не так? Было бы очень удобно. И для экологии сплошная выгода.

Об экологии им тоже рассказывали в школе. Что её осталось довольно мало, и поэтому её надо экономить — как электричество.

Шаги удалились.

Маша про себя мудро улыбнулась: что бы она сделала на месте Очкастого? Конечно же, отошла подальше, громко топая, а потом затаилась.