Шрифт:
— Ты мне скажи, — сунув револьвер подмышку, Алекс принялся споро набрасывать на шеи оборотней кольца верёвки.
Те сразу переставали дёргаться и только скулили.
— Я не знаю, — ответ был честным, хотя и бессодержательным. — Судя по запаху, это дружки тех гопников из Краснодара, — потянув носом, сказал я. — Ещё тогда мне показалось: болотом пахнет.
А вервие у шефа непростое, — сообразил я. — Верёвка самоубийцы. Вымоченная в крепком настое полыни и заговоренная. Она удерживает их от метаморфозы.
На самом деле, я не верил, что это работает. Просто читал — у Геродота, кажется.
А вот поди ж ты.
— Допрашивать будем? — деловито спросил я. К своему удивлению, я опознал одного из гопников — того, что был на геленде, с убитым мною водителем. Мы его сунули в багажник, а теперь он здесь. И вновь нападает.
— Вестимо, — задумчиво кивнул шеф. — Тащи их в погреб.
И он указал подбородком на ту самую приземистую будочку.
Глава 9
Проснулась Маша в кровати.
По самый нос укрытая пуховым одеялом, на мягкой подушке. Она даже подумала, что трамвай, математик Теодор Палыч и очкастый ей приснились, и теперь она дома, под бдительным присмотром тётки.
Но пахло от одеяла совсем не так, как от домашнего.
Там все вещи, где бы они ни были, пропитал лёгкий, но неистребимый запах тёткиных сигарет.
Здесь же пахло странно: мочой, слезами и подгорелой кашей.
В детдоме так иногда пахло в младшей группе, и сначала Маша обрадовалась: а вдруг она волшебным образом оказалась в Севастополе?..
Но чудес не бывает — широко известный факт. Так что, объяснение запаху, скорее всего, совершенно прозаическое: у кого-то случилось незапланированное протекание.
На всякий случай она ощупала себя под одеялом.
Нет. Это не она: одежда совершенно сухая.
А ещё она мягкая и пушистая.
Пижама.
Но ведь она была в школьной форме!
С большой неохотой пришлось кон-статировать: план «Б» удался.
Маша потянулась, потёрла глаза кулачками и села.
Нет, на детдом всё-таки похоже.
В комнате стояли кровати — всего восемь. На них сидели и лежали дети… девочки.
Мишки не было.
Одна из девочек подошла к Маше и посмотрела в пустоту, поверх её головы.
— Проснулась, новенькая? — спросила она, словно это и так было не понятно. — Вставай.
Девочка была высокая — самая высокая из всех. И у неё был пронзительный громкий голос, но такой бесцветный, равнодушный — словно девочка говорила не с Машей, а с… растением. Или камнем.
Это было неприятно. Неприятно и чуть-чуть страшно.
И Маша не стала спорить. Откинула одеяло, спустила ноги на пол…
— Где моя одежда? — спросила она.
— Шкафчики в умывалке, — сказала, как автомат, взрослая девочка. — Твой — с самого края, со сломанной ручкой.
Пройдя босиком в указанную девочкой дверь, Маша поёжилась.
В умывалке было неуютно. Белый кафельный пол леденил ноги, от выстроившихся в ряд умывальников веяло холодной водой и зубной пастой.
У дальней стены темнело несколько туалетных кабинок, а вот душевой или ванны не было.
Маша оглядела шкафчики: они стояли вдоль стены сразу за дверью. И подошла к тому, у которого ручка болталась на одном шурупе. Открыла…
Интересно, — думала она, переодеваясь в противный, коричневого цвета комбинезон. — Почему они себя так ведут?
В детдомовских спальнях было не так. Дети без умолку болтали, смеялись, подкалывали друг друга, рассказывали анекдоты и страшилки. Девочки мастерили кукол из полотенец, мальчишки плевались бумагой…
Было весело. Иногда — сложно.
У них даже бывали РАЗБОРКИ.
Но никогда, ни единого раза Маша не видела, чтобы дети просто сидели на кроватях и смотрели перед собой.
Как зомби.
Когда Маша вышла обратно в спальню, там оставалась лишь высокая девочка. Она терпеливо стояла у двери, ничего не делая.