— Я вытащу его оттуда, — пообещал Феликс. — Я к нему, наверно, зайду даже, чтобы у него не было шанса отвертеться.

— Только будь готов к тому, что он обрушит на тебя то же самое. Да, кстати, — вспомнила Алиса, — он еще сказал, что младшеклассник, который видел убийцу… то есть Ланго, умер в больнице. Ты знал?

— Не-а, — слегка удивился Феликс, — не знал. От чего?

— Не знаю. Но, видимо, было что-то серьезное.

Повисла странная пауза.

— Ну, по крайней мере, все это закончилось, да? — заметил Феликс. — Можно спокойно наслаждаться каникулами. А то я уж боялся, что мы так пол-лета по домам просидим.

— Я за Жана боюсь. Как бы у него теперь крыша не поехала.

— Кидаться на других он точно не начнет. Просто закроется у себя в комнате.

— Это-то меня и беспокоит… Ладно, Феликс, пока. В доме надо убраться и постирать, и мама еще сказала, что задержится на работе до следующего утра — у них там какой-то аврал.

— Тебе это там… помочь, может, чем-нибудь?

— Лифчики наши постирать, что ли? — вдруг сказала Алиса, отчего Феликс на несколько секунд растерялся. Заметив это, девушка с хохотом добавила: — Да шучу я! Спасибо за предложение, Феликс. Мы сами.

После упоминания лифчиков парень почувствовал себя так, будто сморозил какую-то глупость. Он же просто помощь предложил — при чем тут нижнее белье? То есть понятно при чем — Алисе вздумалось так пошутить, но… Он погнал мысли прочь и сказал так, будто ничего не слышал:

— Давай, Алиса. Не буду тебя задерживать.

— Пока-пока!

Он положил трубку и пошагал обратно во двор посмотреть, как папа машет битой.

От холода стучали зубы, от голода сводило внутренности. Желудок давно не чувствовал хоть какой-нибудь еды, и Эрик понимал, что долго так не протянет. Он сильнее обнял себя руками, пытаясь хоть как-то согреться. Он едва волочил маленькими ослабшими ногами.

Было шумно. Всюду было много, очень много людей, целое море, но никто не обращал на него внимания, никто не замечал его — все были увлечены торжеством. Играла мужественная музыка: ободряюще гремели барабаны, поднимали дух трубы. Эрик не понимал, что происходит, все вокруг были счастливы, улыбались, ликовали, но в то же время все это казалось таким искусственным, таким притворным и таким натужным, в конце концов.

Он стал протискиваться через толпу, желая увидеть, на что все смотрят. Быть может, это последний шанс разжиться едой — если он выбежит туда, куда все смотрят, на него, наконец, обратят внимание. Они не смогут проигнорировать замерзшего больного мальчишку в обносках. Но сначала… Сначала нужно пробраться через густой лес рук и ног, а это было непросто, ой как непросто. Люди постоянно отпихивали и подталкивали Эрика, отдаляя его от цели, а он был слишком слаб, чтобы хоть как-то этому противостоять — он был словно маленький податливый колосочек пшеницы в жерновах. Один раз кто-то так въехал ему локтем в живот, что сбил с ног. Эрик долго лежал на холодной плитке, скуля от боли, затем с большим трудом поднялся.

Наконец, ему все же удалось пробиться в первый ряд. Он обомлел — никогда прежде ему не доводилось видеть нечто подобное. По площади длинным строем маршировали солдаты, их движения были идеально выверены и отточены, они были словно единый механизм, работающий без осечек. На лицах их не было заметно ни напряженности, ни сосредоточенности — абсолютно пустые лица, лишенные каких-либо эмоций, как кукольные. Эрик наблюдал за ними, словно завороженный, а солдаты, гордо выпятив грудь, все шли и шли, менялись только цвета их мундиров.

Какой-то дряхлый старик, стоявший рядом с Эриком, вдруг смачно сплюнул под ноги и прохрипел: «Позорище». Взгляд его был полон презрения. «Это не парад, идиоты. Это даже не его подобие. Это просто посмешище на радость хозяевам», — процедил он себе под нос. Никто его не слышал. Никто, кроме Эрика.

Не сразу, но постепенно он начал понимать, что подразумевал старик. На самом деле солдаты не были солдатами — это были обычные артисты, одетые в парадную форму, которая на них не сидела, и отправленные маршировать. К груди они прижимали автоматы и винтовки, казавшиеся настоящими издалека, но на деле бывшие бутафорскими, игрушечными. А потом, когда прошли артисты, появились танки, бронетранспортеры и прочие военные машины, склеенные не иначе как из картона. Неуклюжие, они ползли по площади; колеса их и гусеницы не крутились, ибо были нарисованные — под картоном можно было заметить ряды начищенных до блеска марширующих сапог.

Эрик напрочь уже забыл про свою первоначальную цель. Ему стало не по себе. Он не понимал, почему все ликуют. Никто не смеялся, ни у кого не было недоумения на лице, наоборот, некоторые люди даже плакали от радости; только один дряхлый старик как будто понимал, что по-настоящему происходит. Но после нескольких секунд растерянности Эрик решил, что это неважно. Ему нужно показать себя. Сделать так, чтобы его заметили. Он уже было сделал шаг к большому танку из папье-маше, как вдруг ему на плечо легло что-то тяжелое, заставив замереть на месте от испуга.

— Туда лучше не лезть, — послышался сзади мягкий голос. Эрику было страшно шелохнуться, но в то же время… в то же время он был рад. — Не бойся. Я тебе ничего не сделаю, — говорил голос. — Если пообещаешь не делать глупостей, я уберу руку. Идет?

Эрик сподобился на кивок. Тяжесть с плеча исчезла.

— Вот и хорошо. Давай просто досмотрим этот цирк, а потом пойдем.

«Куда пойдем?» — пронеслось в голове Эрика. Его моментально перестал интересовать парад, и он, окрыленный словами, самим предложением куда-то пойти, будто он и этот голос были связаны, погрузился в догадки, про что ему говорят. Просто открыть рот и спросить он боялся — от прошлых подобных попыток до сих пор не прошли синяки.