Потом была свадьба. С шампанским. С танцами под патефон. С дружескими напутствиями, веселыми, но немного грустными. Потому как предстояли молодым военным летчикам дальние пути-дороги в летные части. И когда начальник училища - рано поседевший крепыш с четырьмя шпалами в петлицах - поднял прощальный тост, в голосе его звучала гордость за своих питомцев и печаль расставания.

Друзьям повезло: обоих направили в один полк. Но и месяца не прошло, - грянула война, и они даже не смогли проводить Катю на вокзал к поезду, которым предстояло ей добраться до Чарджуя, а оттуда, уже пароходом, в Турткуль, к родителям Мадьяра.

В ноябре, возвращаясь с задания, угодил Иван под огонь немецкой зенитной батареи и на подбитой машине чудом дотянул до аэродрома. Посадить посадил, а из кабины выбраться уже не смог: закружилось, поплыло все перед глазами, и белым саваном опустилось на плексигласовый фонарь кабины холодное зимнее небо.

Одиннадцать осколков извлекли из Ивана хирурги. Год с лишним провалялся в госпиталях, прошел дюжину комиссий, добиваясь разрешения снова вернуться на фронт, и, наконец, солнечным осенним утром вылез из попутного "доджа" и зашагал, разминая затекшие ноги, по хрусткой от ночного морозца траве к домику у дальней кромки леса, где находился штаб эскадрильи.

После яркого солнца в комнате с обращенными к лесу окнами было темновато. Офицер стоял к свету спиной, так что лицо оставалось в тени, зато отчетливо смотрелись погоны на широких, словно рубленых плечах.

– Товарищ капитан!
– Иван вскинул ладонь к козырьку фуражки.
– Пилот Зарудный...

– Ванька!
– выдохнул капитан, бросаясь навстречу.
– Жив, бродяга! Вернулся!..

С тех пор на все вылеты они уходили в паре: Мадьяр - ведущим, Иван - ведомым. Единственный раз вылетели в разных парах и именно в этот день встретили реактивных "мессеров".

– Я думаю, вам следует извиниться, Иштван.
– Миклош говорил по-русски почти правильно, только с ударением не. все ладилось.
– Вы ведь не хотели его обидеть.

– Это с моим-то немецким?!
– взмолился Иван.
– Хватит и вон того вавилонянина с его крысой.

– С вашей крысой, - поправил Миклош.
– И я не уверен, что он вавилонянин.

– Ну ассириец.

– Сириец, вы хотели сказать? В Ассирии так не одевались.

– Адаптировался, - возразил Иван.
– Сменил хитон на фрачную пару.

– Неплохо, - кивнул Миклош.
– Пусть будет по-вашему. Вернемся к компаньону.

– Собутыльнику, - уточнил Иван, только теперь обратив внимание на оклеенную соломкой бутыль перед итальянцем.
– А он не дурак выпить!

Венгр укоризненно покачал головой:

– Хорошо, что он не понимает по-русски. Ну хотите, я извинюсь от вашего имени?

"Чего я выламываюсь?
– с горечью подумал Иван.
– Самому противно. Представляю, каково другим".

– Как хотите, Миклош.

Не поднимая глаз от тарелки, итальянец ел длинные тонкие макароны с мясной подливой. Миклош деликатно кашлянул.

– Мой коллега просит извинить его за неудачную шутку.

Итальянец положил вилку и взглянул на Миклоша.

– Поверьте, он не хотел вас обидеть.

Монах молча перевел взгляд на Ивана. Иван виновато улыбнулся и развел руками.

Глаза у итальянца были потрясающие. С такими и язык знать не обязательно: без слов все скажут. "Не обижаюсь, - сказали глаза.
– Все в порядке. Вы мне нравитесь, ребята". Миклош не видел выражения глаз итальянца. И потому ничего не понял.

– Нам обоим очень неловко перед вами, синьор.

Монах скорчил постную мину и вдруг озорно подмигнул и звонко расхохотался. Псевдо-вавилонянин вздрогнул и перестал жевать. Хмурый субъект за соседним столом продолжал невозмутимо терзать вилкой котлету.

– Пустяки!
– Глаза у монаха так и искрились от удовольствия.
– Мало ли что бывает между друзьями. Мне с вами хорошо, синьоры.

"Самое время смываться, - подумал Иван.
– Сейчас начнутся сантименты". Сообщил буднично:

– Пойду, пожалуй. Что-то ко сну клонит. До свидания, синьоры.

Насчет сна он приврал. Спать не хотелось. После разговоров с комманданте и отцом Мефодием не давало покоя тревожное чувство неудовлетворенности и упрямая решимость любой ценой добиться своего. И поп, и комманданте в разных выражениях высказали одну и ту же мысль: с "Надежды" ему не уйти. И увильнули от прямого ответа на вопрос, зачем он здесь и что вообще представляет собою эта чертова "Надежда".

Чего они хотят от него? От всех остальных на экспрессе? Иван мысленно представил себе зал столовой. Многие столы, правда, пустовали, и все же человек тридцать-сорок набиралось наверняка. Публика была разношерстная, и вряд ли всех волновали те же вопросы, что и его. Истеричку, поднявшую скандал из-за спаржи, например. Любителя жареных кроликов. Или того типа с кислой рожей и рыбьими глазами.