Герек понимал. Он знал, что такое состояние абсолютной беспомощности. Когда должен что-то делать — но не можешь, потому что всё вокруг, весь мир обращён против тебя. Ни одного человека, на которого можно положиться, к которому можно обратиться за помощью; надеяться надо только на себя — а что ты сам способен сделать, если у тебя связаны руки? Знал Герек и то, как может подводить собственное тело, которое ещё совсем недавно во всём тебе подчинялось. Кстати, последний урок он усвоил не без помощи Саррета, которому, между прочим, даже в морду после всего случившегося было не двинуть — подумаешь, в друга пальнул, так ведь для его же собственного блага! Да и если граф Саввей придёт к собратьям по оружию с опухшей челюстью, вопросов будет не избежать. Кто это сделал? Почему? Какому-то пьянчуге что-то показалось? А как же вы, ваше сиятельство, будучи искусным фехтовальщиком, не уклонились от пьяного кулака? Саррет искусным фехтовальщиком никогда не был, предпочитая холодному оружию простоту и точность свинцовой пули. Но Грапар сотоварищи, разумеется, об этом не знали.

«Мне кажется, они и без того меня подозревают, — признался Саррет. — Я, наверное, где-то уже сделал ошибку…»

«Ты сделал ошибку, когда согласился на эту работу», — отозвался тогда Герек.

«Я не мог на неё не согласиться, и ты прекрасно знаешь об этом».

Ну ещё бы он не знал. Все помыслы Саррета лет с десяти были направлены на одну-единственную цель — возвращение фамилии, утерянной его отцом. Он почему-то ещё тогда вбил себе в голову — а может, из взрослых кто ляпнул — что без фамилии ему лучше вообще ни на что в этом мире не рассчитывать…

— Курица остынет, — сказала Элья.

— Угу. — Герек вынырнул из воспоминаний и вернулся к еде. — Кстати, и правда очень вкусно.

Он поднял на девушку глаза, ожидая, что та что-то скажет на это, или благодарно улыбнётся, или смутится — однако Элья, напомнив об обеде, уже отвернулась в задумчивости, и ответом на комплимент послужил лишь рассеянный кивок.

Ну конечно. Она уже не здесь. Блеск в глазах, сосредоточенно нахмуренный лоб…

Герек с удивлением понял, что между Сарретом и Эльей довольно много общего. Одного выжгло желание во всём и везде быть лучшим, вторую выжгло чувство к Грапару. Сейчас пожары потухли, и оба этих человека делали что-то только затем, что это надо было делать. Надо было играть роль Лэрге Саввея и добывать информацию. Надо было придумать, как выкрасть зеркало. Надо.

— А ты чего не ешь? — спросил Герек.

— Не знаю…

Девушка лениво поковырялась в тарелке вилкой. В самом деле, кусочки курицы в сметанном соусе были её кулинарным шедевром. Особенно если учитывать, что она совсем недавно научилась готовить. И вкусно вроде бы… Но почему же ничего в горло не лезет?..

Элье казалось, она не выдержит эти четыре дня. Скорей бы, скорей! Наконец-то она будет на своём месте! Наконец-то она будет делать что-то, что необходимо — и ей самой, и другим людям… И Саррету.

Ей не сиделось. Она встала, подошла к окну, на каждом шагу чувствуя, будто к ней возвращается что-то забытое, правильное… Ах, если бы зеркало не разбили! Элья была уверена, что окажись она сейчас возле него, то без труда повторила бы свою коронную улыбку. И ещё несколько. Именно перед зеркалом она сумела бы собрать себя заново: из этих самых улыбок, из поворотов головы, из отражения собственных глаз: испуганных, насмешливо сощуренных… о, ей следовало бы потренироваться. Но лучший инструмент, который Элья могла бы сейчас себе позволить — это оконное стекло…

Какое-то время Элья стояла, разглядывая собственный призрак, но потом плюнула и стала смотреть сквозь него на облака, собравшиеся над городом: сизые и серые громады, полные непролитых пока дождей. Самого города видно не было.

И облаком над синевой дорог

Я поплыву на звук любимой песни…

Интересно, дороги с облачной высоты действительно кажутся синими? От короткого полёта на воздухоплаве у Эльи остались только воспоминания о небе, о чувстве опьянения высотой и ветром, который казался ей посланцем благословенной Эйголы. Землю она особо не помнила. И уж, тем более, не помнила, как выглядели дороги…

Тогда она чуть не умерла. И небесная высь, которая за мгновенье до того внушала ощущение абсолютного счастья, едва не свела её с ума от ужаса. И свела бы, наверное… если бы не Грапар. Как крепко он тогда прижал её к себе! И Элья вцепилась в него, будто в единственную опору на свете, веря в него больше, чем в силу гравитации… Он спас ей жизнь.

Элья стиснула зубы.

«Чтобы использовать мою кровь для обряда, а потом убить меня».

— Что случилось? — спросил Герек.

Элья вздрогнула от неожиданности и уже привычного чувства страха — погружённая в себя, она не слышала, как маг подошёл и встал за её спиной.

— Опять у меня кровь по-другому звучит? — спросила она, едва размыкая челюсти, которые словно свело судорогой.

— Нет, просто мне показалось, что ты зачем-то собираешься сломать подоконник.

Этот его дурацкий смешок. Когда его что-то смущает, он всегда шутит, как идиот. Правильно Саррет его так называет…

Элья опустила глаза и тупо уставилась на свои побелевшие пальцы.

— Отпусти деревяшку, — шутливо велел Герек.

Элья послушалась, но от окна не отошла.

— Всё это будет очень сложно, — сказала она нехотя. Потому что в ней снова горело, накипало, и надо было говорить — хотя Элья почти уверена была, что Герек многое не поймёт. — Особенно — забыть про месть. Мне иногда хочется разорвать его на мелкие кусочки… Грапара, я имею в виду.