Шрифт:
Восхищённый вздох, раздавшийся в храме с появлением невесты, сменился потрясённым молчанием. Гробовой тишиной. По моим щекам потекли слёзы.
«Зачем? О Всесильный, зачем?»
Раххан шла, гордо расправив плечи, и юбка шелестела, как листья в лесу за стеной. Волосы были собраны в высокий пучок и закрыты ажурной сеткой. В ушах блестели рубины. А лицо от подбородка до скулы пересекал треугольный ожог — след от утюга.
Не так часто я видела отца потерявшим дар речи и никогда — утратившим контроль над собственной мимикой. Глаза распахнулись. Бровь нервно дёрнулась. Рот скривился, словно у безумного клоуна.
— Ты… ты… — прохрипел отец. Лицо раздулось и покраснело. — Что…
Сестра остановилась напротив алтаря и опустила голову с демонстративным смирением, которое выглядело пощёчиной. Губы отца затряслись. Глаза от ярости округлились.
— Мы так не договаривались! — закричал жених. — Кого ты мне подсовываешь? Она же была красоткой! Что у неё с лицом?
Резким движением отец сдёрнул с алтаря скатерть. Свечи, бокалы полетели на пол. Задыхаясь от гнева, он занёс дрожащую руку и…
— Я упала на утюг, — сказала сестра. — Так бывает.
— Вон! — не стерпел отец.
Но уйти не дал — догнал в коридоре, впечатал в стену и заорал, брызгая слюной:
— Внешность была твоим единственным достоинством! Кому ты теперь нужна, глупая, вздорная, испорченная девчонка?! Ничтожество! — он кричал и тряс Раххан, заставляя биться затылком о стену. Юбка шелестела. Волосы вылезли из-под сетки и влажными прядями облепили лицо. — Женщина создана, чтобы рожать детей! Но ты останешься одна! Обуза для семьи! — он замахнулся и хлестнул Раххан по щеке. — Что ты можешь предложить мужу? Ничего!
Я пряталась за лифтом. Альб вернул меня в храм и усадил на скамейку. Слов я больше не различала, но слышала крик, приглушённый стеной и закрытой дверью, а ещё — звуки ударов.
«Ты должен его остановить», — сказала я брату и поняла, что произнесла это в своей голове, мысленно.
— Ты должен его остановить, — повторила вслух.
Альб встал, сжал кулаки. И не сдвинулся с места. Эсса смотрела в никуда.
— Ну и семейка, — проворчал жених, закуривая. — Что это за отец, который не может приструнить собственную дочь?
«Супница из маминого сервиза» согласно крякнул в усы.
Крики стали тише, а звуки ударов — громче.
«Я должна что-то сделать», — подумала я и не сделала ничего.
Все притворялись оглохшими и ослепшими.
Наконец в коридоре стихло. Сквозь пелену слёз я увидела, как открылась дверь. Отец, красный, потный, взъерошенный, подошёл к жениху и что-то сказал, старик покачал головой, нечаянно наступил на упавшую свечу и поморщился.
— Должен вернуть деньги, — донеслось до меня.
Раххан переставляла на полке глиняные фигурки быков. Меняла местами, подносила к глазам и рассматривала. Она по-прежнему была в подвенечном платье. Сетка запуталась в растрёпанных волосах. Рукава, которые я так старательно подшивала, болтались, оторванные. Одна щека была розовой, другая — розовой с красным треугольником в центре.
— Ты совсем с ума сошла! Что с тобой стало?! Ты безумна! Безумна! В тебя вселилась Заур! Другого объяснения нет!
Я злилась. На Раххан. На свою беспомощность. Вспоминала идеально вылепленное лицо: скульптурные скулы, чёткие линии носа, белую кожу — и слёзы наворачивались на глаза. То, что сделала Раххан со своей красотой, казалось святотатством. Как она могла! Я чувствовала себя ограбленной. Будто стояла в тёмноте и держала в ладонях волшебный огонь — настоящее чудо — и вдруг его потушили.
— Неужели не было другого способа? Ты испортила себе жизнь!
«Ты слушала, как её бьют, и ничего не сделала».
— Отец прав!
«А как бы я ему помешала?»
— Ты останешься одна.
«Прости меня, Раххан, я такая трусиха».
— Это не важно, — сестра улыбнулась.
Багровый ожог натянулся. Я представила, как накрываю его рукой и стираю с лица, словно краску.
— А что важно? — закричала я. — Что?
Раххан стиснула в кулаке фигурку быка. Подошла к окну. Посмотрела так, будто могла видеть сквозь стеклянные стены небоскрёбов, и уверенно ответила:
— Лес.
Глава 9
Я видела сон. Смесь воспоминаний. Тех, что заперла в подсознании, пока они не отравили меня так, как сестру. Раххан не могла с этим жить, а я нашла способ — запретила себе думать. Окружила боль четырёхметровой стеной, как та, что прятала в Ахароне лес. Знала: дам волю слезам — не остановлюсь, позволю себе размышлять о случившемся — сойду с ума.
«В каждой женской душе есть лазейка для зла».
«А что в твоей — отец, если ты поступил с нашей матерью таким образом?»