Наш столик прятался в глубине зала, под аркой, в алькове. Пока мы добирались до цели (три метра от машины до двери ресторана, потом восемь — от стойки метрдотеля до заказанного столика), мои ноги превратились в раздутые шары боли. Проклятые туфли! В магазинах продавалась одна модель. Бесконечные полки с красной и чёрной обувью, которая отличалась только размерами.

На стене, стилизованной под кирпичную кладку, висела картина со сценой из Гнева — главной религиозной книги, цитатами из которой нас регулярно потчевали. На столе в пузатых банках плавали зажжённые свечи. Официант в бордовой рубашке опустил перед нами меню. Сегодня разрешалось употреблять исключительно красное вино и бифштексы с кровью. Праздник был посвящён победе Сераписа над Заур, освобождению женских душ от первородной тьмы.

Отец сделал заказ. Ждали и ели молча. Потом отец промокнул губы салфеткой и сказал, как ударил:

— На следующей неделе Раххан переедет на площадь Возмездия.

Я сжала в кулаках скатерть.

— Удачная партия, — вставил брат.

Отец самодовольно кивнул.

«Неужели они не понимают?»

Губы задрожали. Раздался глухой стук: Эсса скинула под столом тяжёлые туфли.

— Простите, — пробормотала я и бросилась в уборную, сдерживая слёзы. Закрылась в кабинке и разрыдалась.

«У Раххан есть план, — утешала я себя, сидя на крышке унитаза и вытирая щёки туалетной бумагой. — Она что-то придумала».

А если ничего не получится? Если сестра умна не настолько или своим поведением сделает только хуже? Что если старик запрёт её в доме, где на оконном стекле видели кровавый отпечаток руки, и мы никогда больше не встретимся?

Я провела в туалетной кабинке минут пятнадцать и потратила столько же, пытаясь привести в порядок заплаканное лицо. С трудом заставила себя вернуться в зал: родные, должно быть, озаботились моим отсутствием.

За столом Эсса сидела в одиночестве. Отец с братом отлучились в уборную. А может, курили на крыльце. Я почти подошла к алькову, когда увидела: невестка расстегнула сумку, лежавшую на соседнем стуле, достала какой-то предмет и быстро опустила на пол, прикрыв краем скатерти.

«Что она делает?»

И тут меня осенило: это сумка Альба!

За окнами грохотал дождь. Отец с братом действительно выходили курить: одежда пахла сигаретным дымом, волосы блестели, влажные от воды. Мужчины заказали по второй порции полусырого мяса, а мы допивали вино: девушкам много есть было неприлично. Новая мысль завладела сознанием. Хотелось заглянуть под стол и узнать, что Эсса спрятала в складках скатерти. Я даже думала нечаянно уронить вилку. Но в зале царил полумрак, и я бы ничего не увидела.

— Ракьяр уже заплатил половину. Остальное — после свадьбы.

Брат сыто развалился на стуле.

Отец вскинул руку:

— Счёт!

Дождь в Ахароне редкость, но если уж начнётся — не остановить. Хорошо, что машина была припаркована возле входа. Мы сгрудились на крыльце, ёжась на вечерней прохладе. Альб полез в сумку в поисках ключей. Порылся, не находя. Постучал по карманам брюк. Проверил внутренние отделения пиджака. Побледнел. Снова открыл и основательно переворошил сумку. Вынул и зажал под мышкой бумажник, блокнот. Ключей не было.

— Потерял? — спросила Эсса, и, могу поклясться, в этот момент Альб готов был её ударить. Все смотрели на него, растерянного, с открытой сумкой в руках. На лице отчаяние граничило с паникой.

— Они были здесь, — прошептал брат. — Я помню, как клал их сюда. Этого не может быть. Просто не может быть.

Отец скрестил руки на груди, играя желваками массивной челюсти, но промолчал. В третий раз Альб обыскал сумку.

— Посмотри в уборной, — сказала Эсса своим любимым тоном чревовещательницы. Большую часть времени она напоминала местную сумасшедшую. — Или под столом. Да, вернись, поищи. В уборной или под столом. Ты постоянно теряешь вещи, да.

«Это она! Она украла ключи!»

Я могла бы рассказать о том, что видела, возвращаясь из туалета, но даже мысли такой не возникло.

На лице Эссы застыло привычное глуповатое выражение. Не раз на рынке я замечала, как одна и та же хорошо одетая девушка ворует фрукты — подходит к прилавку, придирчиво осматривает товар и, когда лавочник отвлекается на нового покупателя, незаметно смахивает персик или яблоко себе в корзину. Раххан говорила: существует такая болезнь. Но Эсса не оставила ключи себе — она их спрятала и даже намекнула, где искать.

«Зачем? Зачем она это сделала?»

И вот этот день настал: двадцатое вознесения — последний выходной перед постом, конец Полугодия Изобилия и начало Великих Лишений. И личных несчастий Раххан. День её свадьбы.

Утром — не было и восьми — привезли платье. По традиции расходы полностью взял на себя жених, и наряд для невесты оказался роскошнее, чем даже наша не самая бедная семья могла себе позволить. По коробке, в которую упаковали сеточку для волос, я узнала элитное ателье. Цены на шедевры местных гениев приводили в трепет. Платье, сшитое там, стоило, как половина небоскрёба. Дороже — только привезти из свободной страны.