Помимо спальни с одноместной кроватью под балдахином, у меня была личная маленькая гостиная. Белый диван с красными подушками, столик для рисования (рисовать в Ахароне женщинам разрешалось, писать — нет), кресло, удобное, но выбивающееся из общего стиля, в углу — полка с гипсовыми статуэтками Сераписа. Такие ставили в каждом доме, особенно в покоях молодых девушек, чтобы напоминали о неизбежности наказания. А ещё фигурки быка дарили на праздники в качестве амулетов: те отгоняли бесов Заур.

Заур — первая женщина, рождённая хаосом, всё зло, что есть в мире. Вместо волос у неё щупальца с присосками, как у морских чудовищ, кожа — зелёная чешуя змеи, а рот полон иголок. Говорят, даже её взгляд ядовит, а прикосновение — верная смерть. Но охотится она лишь на женщин, ибо — «В каждой женской душе есть лазейка для зла» — мы её потомки, обращённые Сераписом к свету, но готовые вернуться к тёмному началу.

Всегда готовые вернуться к тёмному началу.

Нервничая, я всегда хваталась за пилочку для ногтей: обычно это помогало успокоиться. Обычно, но не сегодня. Взволнованная, я металась по комнате. Опустилась в кресло. Подошла к окну: на стене противоположного здания сверкал красный треугольник с оком. Часы над диваном отмечали убегающие секунды. Скоро придёт жених Раххан, и они с отцом отправятся в золотую гостиную обсуждать грядущую свадьбу. Я посмотрела на сверкающий циферблат с ненавистью. Сняла часы и вынула батарейку. Повернула фигурки на полках лицами к стене: гипсовые глаза следили за мной с осуждением. Словно знали, что произошло на тридцать восьмом.

«А что там произошло?»

Я бросилась в коридор и толкнула соседнюю дверь.

Вместо того чтобы прихорашиваться перед встречей, Раххан вязала, чем занималась только в плохом настроении. На ней было вчерашнее платье с пятном на груди. Сестра даже не переоделась!

«Что произошло вчера? Что произошло? Ты изменилась? Почему цветок завял, стоило к нему прикоснуться? Почему лампочка в ночнике взорвалась? Отец нашёл тебе жениха, а ты больше не девственница. Что ты собираешься делать?»

Раххан вязала, не обращая на меня внимания. Раскачивалась в кресле нашей покойной матери. Вперёд — скрип, назад — шуршание. На полу — клубок чёрных ниток, на коленях — паутина начатой шали.

Из верхнего ящика комода я достала спицы и опустилась на пуф у окна.

Скрип — шуршание, скрип — шуршание.

— Он может оказаться молодым и красивым.

«Это сказала я? Это мой голос такой бесцветный и тихий?»

Раххан хмыкнула, распуская петлю за петлёй: ряд не получился.

— Во время брачной ночи…

Сестра подняла взгляд. Посмотрела из-за растрёпанных волос.

Скрип — тишина. Кресло остановилось.

Я сглотнула и продолжила шёпотом:

— Ты можешь проколоть палец и испачкать простыню. Никто не поймёт.

Сестра молчала. Руки застыли в воздухе. Спицы блестели в свете, падающем от окна. Свои — я стиснула в кулаках, словно готовясь обороняться. Кресло снова пришло в движение.

— Можно что-то придумать и… — набрала в грудь воздуха и выпалила: — Что там всё-таки случилось? — и закаменела.

Раххан отложила спицы. — Помнишь, ты спрашивала, стоило ли оно того?

— И? Стоило?

Сестра сверкнула глазами:

— Нам надо в лес.

В лес, обнесённый четырёхметровой стеной и спрятанный за стальными воротами с десятью замками? Тот самый, в котором, по слухам, обитают чудовища и живёт зло? В этот лес? Ты, должно быть, шутишь, Раххан?

В дверь постучали.

После знакомства будущие молодожёны, как правило, общались в течение часа в присутствии родственников мужского пола. Но, зная Раххан, отец не стал рисковать. Главным и единственным, по его мнению, достоинством дочери была внешность — прекрасная оболочка, скрывающая «гнилое нутро», которое непременно вылезет наружу, стоит Раххан открыть рот. Если б мог, отец запер бы её в комнате и показал жениху только на свадьбе, но покупатель желал увидеть товар.

— Будь красивой, — учил Альб, пока отец с важным гостем пили чай в гостиной на тридцать втором. — Всё, что от тебя требуется, — принести заварник и поставить на стол. Держи глаза опущенными. И молчи. Пожалуйста, молчи. Поставь заварник и возвращайся к себе. Ты меня слышишь?

Раххан раскачивались в кресле. Быстрее и быстрее.

— Кто он? — вцепилась я в брата. — Мы его знаем?

Альб оттолкнул меня и вышел за дверь.

Конечно, я увязалась за сестрой. Проводила до лифта. Подождала, когда цифры, сменяющиеся на табло, покажут нужный этаж, и поднялась следом на грузовом. В коридоре на тридцать втором можно было устраивать гонки. Идеальный мраморный пол и ни одного лишнего предмета. И единственная комната. Но какая!

Дверь оставили открытой для Раххан, несущей поднос с чайником. Затворить её оказалось некому: руки у сестры были заняты, а отец считал ниже своего достоинства работать швейцаром. Сквозь дверной проём я увидела кусочек гостиной. В нашей семье её называли парадной: столько золота не найти и в храме Сераписа. Скульптуры выше моего роста, усыпанные рубинами. Украшенный сусальным золотом потолок, который поддерживали четыре колонны с крошечными светильниками. Зеркала в массивных рамах из чистого золота. Диван, длиннее моей кровати. На нём — вышитые подушки удивительной красоты: монахини трудились неделю не покладая рук. На картинах — абстрактные узоры. Никаких — упаси Серапис — цветов и пейзажей. Чрезмерная роскошь, которая раздражала.