– Как ты находишь силы ходить к ней?

– Не знаю, Кир. Я понимаю, что матери до меня дела нет, что ей куда интереснее накинуть рюмку, чем обменяться со мной парой предложений, но жалко её. Тем не менее жалко.

– Мой отец тоже пил, - призналась я, когда мы с Сашей наконец сели с кофе и пирожками друг против друга.
– Самая распространённая русская болезнь.

– Из-за чего? Тоже неудовлетворение жизнью?

– Да. Он не сумел реализоваться. Ждал от жизни одно, получил другое. Его никто не поддерживал, друзей не было, родственникам, как всегда, наплевать на таких людей. Жил в себе, пил, назло себе, себя сам и убил.

– Не осуждаешь?

– Нет, ничуть. Для общества он был пустой ячейкой, но не для меня. Я любила его.

– Он знал это?

– Что я люблю его?

– Да.

– Я никогда ему этого не говорила. Не могла сказать, что-то сдерживало всегда. Но отец меня чувствовал, знал, что дорог.

– Ты не была готова к его смерти?

– Была. Я знала, что это скоро произойдёт. Его жизнь не могла по-другому завершиться, по крайней мере, в моём сознании. Мне вообще кажется, что есть люди, которым теоретически не суждено прийти к старости. Не созданы они для этого.

– А ты, Кир?

– Может быть, и я, - пожав плечами, ответила я, пригубив кофе.
– Касательно себя также чувствую, что долго не проживу. Я не суицидница, бывали, конечно, опасные мысли но всерьёз я никогда не хотела наглотаться таблеток или вены вскрыть. Просто знаю: что-то случится. Я вижу себя сейчас, но не вижу в будущем. Как будто для меня не найдётся места в этом будущем. Так же, как не оказалось места отцу.

– Не говори так, - прошептала Саша, не спуская с меня глаз.
– Ты сильная. Сама этого не чувствуешь, но постороннему человеку видно. Не дай обстоятельствам сломать тебя.

– Я пытаюсь.

– Что насчёт отчима? По-прежнему не хочешь рассказать о нём?

– Тут и рассказывать нечего, - бросила я, вспыхнув.
– Абсолютно нечего. Обычное ожиревшее хамло. Мало что из себя представляет, но возомнил, что обладает какой-то властью, и всю сознательную жизнь отыгрывается на окружающих за свои детские обиды, вымещает комплексы, так сказать. У нас взаимная вражда, каждый день как на поле боя. Он стреляет, я отбиваюсь. Долго ли так ещё продлится - не знаю. Иногда кажется, что проще было бы самой выстрелить. Скольким людям это бы облегчило жизнь.

– Думаешь, сумела бы?

– Я знаю, что сумела бы. Когда он начинает визжать, когда вижу его налитые кровью и ненавистью бешеные глаза, дико хочется схватить что-то тяжёлое и хорошенько отвесить.

– Он не стоит того.

– Иногда кажется, что лучше отсидеть, чем терпеть. С тех пор, как он стал жить с нами, - говорила я, чувствуя, как внутри начинает подкипать, - я ощутила себя ущербной. Как будто мне делают одолжение, позволяя жить в этой семье, как будто приютили чужого ребёнка, и всё, что разрешается - молчать и слушать. Даже если что-то не нравится - молчи и слушай. Но не это самое обидное. Знаешь, чего я никогда не сумею простить этому человеку? Того, что он разлучил меня с мамой. Фактически мы, конечно, вместе. Каждый день видимся, живём под одной крышей, но в духовном плане мы далеко. Мама выбрала не меня, я для неё второстепенна, хотя она того не осознаёт. Ей кажется, что моя вина в конфликте с отчимом достаточно явственна, что я даже не попыталась допустить его до себя, сразу выпустила шипы. Она не может понять, что на самом-то деле шипы изначально пустил он. Он сам оттолкнул меня, у него и цели-то не было найти с чужим ребёнком понимание. Ради чего? Мама являлась для него вещью, которой он до сих пор умело пользуется, а я? Я всего лишь дополнение. Болтающаяся пуговица на халате, мазолящая глаза. Он все годы старательно отрывает её, мама пришивает, он отрывает, она пришивает. Пришивает тайно на невидимом месте, он и там находит. Я не ревную, мне просто обидно, что он лишил меня искренней любви матери. До сих пор хочется упиться этой любовью, хочется ощутить себя желанным, любимым ребёнком. Прийти однажды к маме, обнять её, сказать, как мне плохо, как мне не хватает её, но нет. Поздно. И это, конечно, смертью отчима не восполнить.

Я чувствовала, как по телу побежала неприятная дрожь. Меня колотило. Саша видела это, но молчала, не зная, как реагировать. Всякий раз, когда я начинала подробно думать об этой свинье, случался подобный предательский приступ. Я тряслась, из глаз хлынули слёзы. Причём не боль их вызвала, а ненависть, злость, чёрным комом разлившись по всему телу. Зрелище было отвратительное, я знала, но совладеть с собой было непросто. Обида росла, пускала корни, меня ей становилось мало, она жаждала выйти наружу.

– Был случай, когда мы с мамой завели кота. Отчим на тот момент от силы успел с нами прожить месяца три - четыре, но хозяином чувствовал себя полноправным. Кот с улицы был, тощий, заражён лишаем. Нашли его полуживым, вымыли, выходили, он стал поправляться, хорошеть. Спал со мной, ел абсолютно всё, что давали, вплоть до овощей, а однажды я вернулась из сада и заметила, что нет его. Перевернула всю квартиру, реветь начала, выскочила на улицу, оббежала дом и нашла кота под окнами. Лежал в луже крови. Эта сволочь выбросила его из окна. За что, как ты думаешь? За то, что сам же закрыл дверь в туалет, где стоял кошачий горшок, и кот нагадил на коврике в прихожей. С тех пор мы кошек не заводим.

Саша, опустив голову, молчала. Я знала, что не должна была давать себе воли, не должна была омрачать негативом этот светло начинавшийся вечер, но эмоции брали своё. Без слов встав из-за стола, я извинилась и прошагала в ванную. Умылась, пришла в чувства. Когда вернулась на прежнее место, Саша решительно заговорила:

– Я подумала, Кир. Если хочешь, переезжай ко мне. Не думай о деньгах, о том, что ты мне будешь что-то должна - нет. Я искренне хочу этого. Мне хорошо с тобой, ты удивительный человек, и если смогу чем-то помочь тебе, буду действительно счастлива.